И вот теперь выяснилось, насколько верен был расчет Ратура, когда он посоветовал певице послать Терезе уже известное нам письмо. В сложившихся обстоятельствах даже это само по себе малозначительное послание сыграло очень важную роль. Оно попало в руки графа, и Тереза прочла его при нем. Выражение лица девушки — удивленное и расстроенное — побудило графа поинтересоваться содержанием письма, и Тереза, обещавшая, как и прежде, ничего от графа не скрывать, протянула ему конверт.
Прочитав, Аренберг покачал головой. Послание говорило не в пользу певицы, показывая ее завистливый и ревнивый нрав. Сомнительной представлялась теперь и искренность дона Лотарио. Он уверял Терезу, что с певицей его связывают чисто дружеские отношения, письмо же убеждало в том, насколько прав был свет, называя молодого испанца ее любовником. В этих условиях граф счел за благо нанести визит Ратуру. Француз, почти не сомневавшийся в подобном исходе, терпеливо ждал у себя дома. Граф выразил ему свое сожаление по поводу случившегося и тут же рассказал, в чем его обвиняет дон Лотарио.
Здесь уж Ратур почувствовал себя в родной стихии. Выслушав обвинения дона Лотарио, он усмехнулся, великодушно согласившись, что молодой испанец мог ошибиться и спутать его с неким преступником, однако сослался на свидетельства целого ряда лиц в Париже, а также на свидетельство госпожи Моррель, которая, к счастью, совсем рядом. Он проводил графа к ней, и под его зорким взглядом, в котором таилась откровенная угроза, молодой женщине не оставалось ничего другого, как подтвердить, что она и ее муж давно знакомы с Ратуром по Парижу.
Затем граф попросил Ратура возобновить свои визиты. Само собой разумеется, заметил он, что с Терезой господин де Ратур видеться не будет. В ответ француз не сказал ничего определенного. Говорить с доном Лотарио Аренберг посчитал излишним. По крайней мере, размышлял он, с этим разговором не следует спешить. Ему казалось, что главное сейчас — оградить Терезу от этого легкомысленного юнца.
Что же до самого дона Лотарио, то все эти дни он хоть и нервничал, однако чувствовал себя скорее счастливым, чем несчастным. Он знал, что Тереза любит его, и эта мысль помогала ему забыть обо всем остальном. Он послал письмо донне Эухении, где сообщал, что недоразумение между ним и Терезой улажено, сожалел, что отныне не сможет видеться с нею, и благодарил за дружеское участие. Это письмо, теплое и искреннее, показалось певице, должно быть, холодным и бессердечным и еще больше восстановило ее против дона Лотарио и ненавистной соперницы.
Молодой испанец написал и графу, подробно объяснив ему все то, о чем довольно бессвязно рассказал Терезе в тот памятный вечер. Он был уверен, что это послание вновь откроет ему двери дома Терезы. С тем большим изумлением прочитал он ответ графа, полученный на следующий день.
Граф писал, что сомневается в справедливости его обвинений против Ратура, которого он, граф Аренберг, столь высоко ценит, тем более что эти обвинения исходят от человека сомнительного происхождения, вдобавок не отличающегося твердостью характера. Если даже допустить, что дон Лотарио прав, нужны веские доказательства, а до тех пор он считает своим долгом не позволять Терезе, которой он, можно сказать, заменил отца, встречаться с легкомысленным юношей.
Письмо графа привело молодого испанца в негодование. Правдивость всегда была в числе первейших его добродетелей, и гордость дона Лотарио была безмерно уязвлена тем, что кто-то осмелился хоть на мгновение усомниться в искренности его слов. Прочитав письмо, он чуть было не послал графу вызов, но быстро одумался и сочинил ответ следующего содержания:
«Господин граф!
Вам угодно сомневаться в правдивости моих слов. Я постараюсь как можно быстрее рассеять Ваши сомнения. Мое происхождение не уступает Вашему, ибо я происхожу из древнего кастильского рода. Со временем, когда я пройду школу жизни, мой характер будет не хуже любого другого, потому что путеводной звездой на моем жизненном пути всегда будут правда и справедливость. Что касается Терезы, до сих пор дружеские чувства и детская привязанность удерживали ее в Вашей власти. Теперь она моя по праву любви и, даю Вам слово, останется моей. Однако в Вашем доме я появлюсь не раньше, чем Вы сами меня об этом попросите.
