– Презренный краснокожий, – говорит мальчишка, будто цитируя любимого писателя, – дерзни только сжечь меня на костре, и бледнолицые сметут тебя с лица прерий, как… как не знаю что. Ну, а теперь пусти меня, а не то я маме скажу.
Джон-Том сажает мальчишку на складной стул, а сам садится рядом.
– Ну-ка, скажи великому вождю, – говорит он, – чего ради это ты вздумал всаживать пули в организм своему дяде Джону? Ты не знал, что ли, что эта штука у тебя заряжена?
– А вы индеец? – говорит мальчонок, хитро глядя на оленью шкуру и орлиные перья Джона-Тома.
– Да, – говорит Джон-Том.
– Ну, так вот по этому самому, – отвечает мальчик, болтая ногами.
У меня чуть не подгорел филей, так меня заинтересовала смелость малыша.
– Ого, – говорит Джон-Том. – Понимаю. Ты – мальчик-Мститель. И ты поклялся очистить страну от диких краснокожих. Так, что ли, сынок, а?
Малыш слегка кивнул головой и приуныл. Неприлично было вырывать тайну у него из груди, когда еще ни один воин не успел пасть от пули из его игрушечного ружья.
– Ну, чертенок, а теперь скажи нам, где вигвам, – говорит Джон-Том, – в котором ты живешь? Твоя мама будет беспокоиться, что ты так поздно не возвращаешься. Скажи мне, и я отведу тебя домой.
Мальчик ухмыляется.
– Вряд ли, – говорит он. – Я живу, может, за тысячу миль отсюда. – И он вертит рукой, показывая на горизонт. – Я приехал на поезде, – говорит он, – один. Я вылез здесь, потому что кондуктор сказал, что мой билет перестал годиться. – Он вдруг подозрительно взглянул на Джона-Тома. – Пари держу, что вы не индеец, – говорит он. – Вы говорите не так, как индейцы. Вы похожи на индейца, но они умеют сказать только: «Умри, бледнолицый!» Слушайте, я уверен, что вы – один из этих поддельных индейцев, которые продают лекарство на улицах. Я как-то раз видел одного такого в Куинси.
– Нечего тебе голову ломать, – говорит Джон-Том, – кто я такой: картинка на сигарной коробке или карикатура. Совету предстоит решить совсем другой вопрос – как быть с тобой. Ты убежал из дому. Ты начитался книжек о приключениях. Ты осрамил ремесло мальчиков-Мстителей, пытаясь убить мирного индейца, даже не сказав при этом: «Умри, краснокожая собака!» Ты пересек следы мальчика-Мстителя девятнадцать лишних раз. Что ты хотел этим доказать?
Мальчик на минуту задумался.
– Я, наверное, ошибся, – говорит он. – Мне требовалось ехать дальше на запад. Там, в каньонах, еще водятся дикие. – И маленький негодяй протягивает Джону-Тому руку. – Простите меня, сэр, – говорит он, – за то, что я в вас выстрелил. Надеюсь, что вам было не очень больно. Но вам нужно быть осторожнее. Когда бойскаут видит индейца в боевом наряде, его винтовка не может молчать.
Малый Медведь захохотал, закончив громким «у-у-у!», подхватил малыша и посадил его себе на плечо; а беглец начинает трогать его бахрому и орлиные перья и преисполняется радости белого человека, получившего возможность колотить пятками низшую расу. Ясно, что с этого момента Малый Медведь и ребенок стали друзьями. Маленький ренегат уже выкурил трубку мира с дикарем, и по его глазам видно, что он мечтает о томагавке и о паре мокасин маленького размера.
Мы ужинаем в палатке. Юнец смотрит на меня и на профессора как на рядовых воинов-статистов. Когда он наконец уселся на ящике из-под Во-Дич-Ки, и край стола подпирает ему подбородок, и рот у него полон бифштекса, Малый Медведь спрашивает, как его зовут.
– Рой, – говорит малыш насыщенным филеем голосом. Но когда его спрашивают, как дальше и какой его адрес, он качает головой. – Ну нет, – говорит он. – Вы меня отошлете обратно. А я хочу остаться у вас. Мне нравится эта жизнь в палатке. Дома мы с товарищами тоже разбили себе лагерь на заднем дворе. Меня звали Рой Красный Волк. Дайте мне еще кусок филея, пожалуйста.
Пришлось нам оставить малыша у себя. Мы знали, что где-то из-за него идет суматоха и что мама, и дядя Гарри, и тетя Джэн, и начальник полиции – все страстно ищут его; но он не сказал нам больше ни слова. Через два дня он уже был маскоттой Великого Медицинского Института, и каждый из нас таил скрытую надежду, что владельцы не появятся на сцене. Когда в красном фургоне происходила торговля, он принимал в ней участие и передавал мистеру Питерсу склянки с довольным и гордым видом принца, отказавшегося от короны ценою в 200 долларов ради выскочки с приданым в миллион. Как-то раз Джон-Том спросил его про его папу.
– У меня нет папы, – говорит он, – он убежал и бросил нас. Мама из-за него плакала. Тетя Люси говорит, что он потерял образ.
– Какой образ? – спрашивает кто-то из нас.
– Образ, – говорит малыш, – не помню, какой-то образ… человеческий, кажется, она сказала, образ… Я не знаю, что это.
Джон-Том стоял за то, чтобы наложить на него наше клеймо и одеть его, как маленького вождя, в ожерелье из раковин и бус. Я наложил свое вето.
– Кто-то – я так смотрю на дело – потерял этого малыша; он, может быть, кому-то нужен. Дай-ка я пущу в ход военную хитрость и попробую выманить у него его визитную карточку.
