– «Смейся, и люди будут смеяться вместе с тобой; плачь, и они будут смеяться над тобой»[93], – процитировала мисс Конвей. – Это я усвоила, мистер Донован. У меня в этом городе нет ни родных, ни друзей. Но вы были ко мне добры. Я ценю это.
Он два раза передавал ей перечницу за столом.
– Одиночество в Нью-Йорке – тяжелая штука, это точно, – сказал он. – Но знаете, если достучишься до сердца этого старого городишки, он оказывается сама доброта. А не пройтись ли вам немного по парку, мисс Конвей, возможно, это немного развеет вашу печаль? И позвольте мне…
– Благодарю вас, мистер Донован, я с удовольствием приму ваше приглашение, если вы уверены, что общество той, в чьей душе мрак, не будет вам в тягость.
Они вошли в открытые железные ворота старого городского парка, где некогда прогуливалось избранное общество, побродили по дорожкам и нашли уединенную скамейку.
Старость и молодость по-разному переживают горе. Груз, гнетущий молодое сердце, становится легче ровно на столько, сколько его передается сочувствующему; в старости же делись не делись, боль не утихает.
– …Он был моим женихом, – доверилась Доновану мисс Конвей на исходе первого часа. – Мы должны были пожениться весной. Не подумайте, что я вам басни рассказываю, мистер Донован, но он был настоящий граф. У него поместье и замок в Италии. Граф Фернандо Мадзини, так его звали. По части элегантности ему на всем свете не было равных. Папенька, конечно, воспротивился, и мы решили бежать, но папенька проведал, догнал нас и вернул обратно. Я уж думала, папенька и Фернандо будут драться на дуэли. У папеньки конюшня, прокат лошадей, в Покипси, знаете такой город? В конце концов мы папеньку все-таки уломали, он согласился весной сыграть свадьбу. Фернандо предъявил бумаги, подтверждающие его титул и богатство, и отправился в Италию подготовить все в замке к нашему приезду. Папенька, он такой гордый… когда Фернандо хотел дать мне несколько тысяч на приданое, он так рассвирепел, просто ужас. Не позволил мне даже взять кольцо, и вообще никаких подарков. Когда Фернандо уплыл в Европу, я переехала в Нью-Йорк и поступила кассиршей в кондитерский магазин.
А три дня назад я получаю письмо, пересланное из Покипси, что Фернандо погиб в катастрофе на своей гондоле.
Вот почему я в трауре. Мое сердце, мистер Донован, навсегда останется с ним в его могиле. Я понимаю, вам со мной скучно, мистер Донован, но меня теперь никто не интересует. Я не должна отвлекать вас от развлечений и от друзей, которые способны смеяться и веселить вас. Вы не хотите вернуться домой?
Запомните, девушки, если вы хотите, чтобы парень сейчас же взялся за кайло и лопату и бросился рыть землю, скажите ему, что ваше сердце находится в могиле у кого-то другого. Мужчины по природе своей грабители могил. Спросите у любой вдовы. Еще бы, надо же возвратить этот орган плачущему ангелу в крепдешине. А страдающая сторона, как ни посмотри, – опять же покойник.
– Я вам сочувствую всем сердцем, – нежно проговорил Донован. – Нет, мы сейчас еще не пойдем домой. И не говорите, пожалуйста, мисс Конвей, что у вас в этом городе нет друзей. Мне вас ужас как жаль, и прошу вас поверить, что я ваш друг и сочувствую вам всем сердцем.
– У меня при себе его портрет, вот в этом медальоне, – сказала мисс Конвей, утерев платочком слезы. – Я никому не показывала, но вам, мистер Донован, покажу, я верю, что вы настоящий друг.
Мистер Донован долго и с большим интересом разглядывал фотографию в медальоне, который мисс Конвей для него раскрыла. Лицо у графа Мадзини и вправду было примечательное – гладкое, умное, живое и, можно даже сказать, красивое, – лицо сильного, мужественного человека, рожденного, может быть, вести за собой других.
– У меня еще одна есть, побольше и в рамочке, стоит в моей комнате, – сказала мисс Конвей. – Вернемся, я вам покажу. Это все, что у меня сохранилось на память о Фернандо. Но он навсегда останется в моем сердце, это точно.
Перед мистером Донованом встала сложная задача – вытеснить злосчастного графа из сердца мисс Конвей. Этого требовали чувства, которые она ему внушила. Впрочем, величина задачи не смущала мистера Донована. Он взял на себя роль сочувствующего, но жизнерадостного друга и исполнил ее так успешно, что по прошествии получаса они уже задушевно беседовали над двумя вазочками с мороженым, хотя печаль в больших серых глазах мисс Конвей еще не пошла на убыль.
Вечером, перед тем как проститься, она сбегала наверх и принесла показать мистеру Доновану фотографию в рамке, заботливо закутанную в белый шелковый шарф.
Мистер Донован внимательно присмотрелся, но ничего не сказал.
– Он подарил мне этот портрет перед самым отплытием в Италию, – пояснила мисс Конвей. – А маленький, для медальона, я потом с него заказала.
– Видный парень, – вынужден был признать мистер Донован. – Как бы вы отнеслись к тому, мисс Конвей, чтобы в будущее воскресенье составить мне компанию и съездить на Кони-Айленд?
Месяц спустя они объявили хозяйке пансиона и остальным жильцам о своей помолвке. Мисс Конвей продолжала носить траур.
