– Ах нет, нет, это – по-немецки, – сказал Фриц. – Это только одна маленькая девочка, которая пишет письмо своей маме. Одна маленькая девочка, больная, крепко работает, далеко от дому. Ах, это вам стыдно! Любезный мистер, вы позволите мне взять это письмо?
– За кого вы нас принимаете, старик? – сказал Гондо, внезапно преисполняясь суровостью. – Вы, надеюсь, не хотите сказать, что мы недостаточно вежливы, чтобы интересоваться здоровьем мисс? Ну, живей принимайтесь за письмо и на простом языке Соединенных Штатов прочтите вслух эти каракули этой вот компании образованного общества!
Гондо щелкнул предохранителем револьвера и нагнулся над маленьким немцем, который сразу же начал читать письмо, переводя его немудреные слова на английский.
Вся шайка стояла молча и внимательно слушала.
– Сколько лет ребенку? – спросил Гондо, когда чтение было кончено.
– Одиннадцать, – сказал Фриц.
– А где она живет?
– Работает в отеле у каменоломен. Ах, mein Gott![90] Маленькая Лена говорит, что будет топиться. Не знаю, сделает ли она это, но если сделает, я клянусь, что буду стрелять этого Питера Гильдесмюллера из ружья.
– Мне прямо противны вы, немцы, – сказал Гондо Билль, и голос его преисполнился тонкого презрения. – Отправляете на работу ребят, когда бы им надо было играть на песке в куклы. Вы не народ, а какая-то чертова секта. Придется нам немножко поправить ваши часы, чтобы показать, что мы думаем о вашей старой сырной нации. Марш сюда, ребята!
Гондо Билль минуту посовещался в сторонке со своей бандой, а затем Фрица схватили и отвели в сторону от дороги. Здесь его крепко привязали парой арканов к дереву. Мулов привязали к другому дереву, неподалеку.
– Мы вам ничего не сделаем, – успокоил его Гондо. – С вами ничего не приключится дурного, если вы немножко постоите привязанным к дереву. Теперь мы с вами распростимся, ибо нам время уезжать. Аусгешпильт, никс ком раус[91], немчура. Не будьте слишком нетерпеливы.
Фриц услышал громкий скрип седел: разбойники садились на лошадей. Затем раздался оглушительный вой и громкий топот копыт, и всадники галопом понеслись назад по фредериксбургской дороге.
Больше двух часов сидел Фриц у дерева, связанный крепко, но не больно. Затем, усталый от своих удивительных приключений, он погрузился в дремоту. Сколько времени он проспал, он не знал; проснулся он, когда его кто-то грубо встряхнул за плечо. Чьи-то руки развязывали веревки. Наконец его поставили на ноги – оглушенного, смущенного духом и усталого телом. Он протер глаза, огляделся и увидел себя среди той же самой шайки страшных разбойников. Они пихнули его к сиденью фургона и вложили в руки вожжи.
– Валяйте домой, немчура! – произнес повелительно Гондо Билль. – Вы задали нам массу хлопот, и мы будем рады, когда вы повернетесь к нам затылком. Шпиль! Цвей бир! Живее!
Гондо вытянул руку и угостил Блитцена сильным ударом кнута.
Маленькие мулы так и ринулись вперед, с радостью почуя, что можно опять пуститься в путь. Фриц подгонял их, растерянный и сбитый с толку своим страшным приключением.
По расписанию он должен был бы доехать до Фредериксбурга к рассвету. При данных же обстоятельствах он проехал по длинной улице городка в одиннадцать часов утра. По дороге к почтовой конторе приходилось проезжать мимо дома Питера Гильдесмюллера. Он остановил мулов у калитки и крикнул. Но фрау Гильдесмюллер уже дожидалась его, и вместе с ней вся семья Гильдесмюллер ринулась на улицу.
Фрау Гильдесмюллер, толстая и красная, спросила, нет ли письма от Лены, и тогда возвысил голос Фриц и рассказал повесть о случившихся событиях. Он рассказал содержание письма, которое заставил его прочесть бандит, и фрау Гильдесмюллер разразилась неутешным плачем. Ее маленькая Лена вздумала топиться! Зачем они отослали ее из дому? Что можно теперь сделать? Возможно, если они сейчас и пошлют за ней, будет уже слишком поздно… Питер Гильдесмюллер уронил пенковую трубку на тротуар, и она разбилась вдребезги.
– Женщина, – заревел он на жену, – зачем ты пустила ребенка? Это ты виновата, если мы ее больше не увидим.
Все знали, что виноват был Питер Гильдесмюллер, и потому не обратили никакого внимания на его слова.
Минуту спустя послышался странный, слабый голос: «Мама!» Фрау Гильдесмюллер сначала подумала, что это дух Лены зовет ее, а затем ринулась к задку крытого фургона и с громким криком радости подхватила оттуда Лену, осыпая поцелуями ее маленькое бледное личико и чуть не душа ее в объятиях. Глаза Лены смыкались от сна и утомления, но она улыбалась и прижималась к той, кого так хотела видеть.
Все время путешествия она спала между почтовых мешков, уложенная в гнездо из странного вида одеял и шарфов.
Фриц тупо глядел на нее, и глаза его, казалось, вылезали из-за очков.
– Gott in Himmel![92] – заорал он. – Как ты попала в этот фургон? Неужели мне сегодня придется еще сойти с ума, кроме того чтобы быть убитым и повешенным разбойниками?
– Вы привезли ее нам, Фриц, – воскликнула фрау Гильдесмюллер. – Как нам отблагодарить вас? Скажи же маме, как ты попала в фургон к Фрицу! – обратилась она к Лене.
