Влюблённые полностью

— Ну что ж, — Джейми смолк, выдерживая слишком мучительную паузу, а затем вскочил на ноги и хлопнул в ладоши, — поехали в Чикаго. Давненько я там не был.

Он протянул Эйлин руку, за которую она тут же ухватилась, а затем потянул ее к выходу, на ходу хватая лежащие на маленьком столике около входа ключи. Эйлин лишь успела нацепить свою куртку, прежде чем покинуть душный номер мотеля. Джеймс продолжал что-то говорить по пути к машине, но Эйлин не могла разобрать ни слова — они тонули в обдувавшем ее воздухе. Пальцы Джеймса были слишком горячими — или же это просто кожа Эйлин была настолько ледяной? — обжигая своим прикосновением, а солнце заставляло болезненно морщиться.

Эйлин знала Джеймса не больше нескольких минут, но почему-то села к нему в машину, что должна была отвезти ее домой.

К отцу.

Настройки подключения успешно обновлены…

Эйлин очнулась на софе. На плоской каменной софе, от которой раскалывалась спина, ныли ребра, а голова запрокидывалась, утыкаясь носом в какие-то листья. Воздух потянулся едким запахом красного вина, травы и влажности, неизменно сопровождавшей каждое подвальное помещение или катакомбы, по которым Эйлин протащили несколько часов назад. Или это было вчера? Или?..

Она попыталась открыть глаза, но веки слиплись от долго сна, хрустели. Эйлин зажмурилась — когда же она смогла распахнуть взгляд, мир вокруг неё замерцал, подёрнулся телевизионной рябью, и она едва могла ухватиться за окружающих ее людей, как за якорь реальности. Мир плыл, покачивался и выцветал, словно старые фотографии, а люди на них кружились вокруг Эйлин. На секунду ей даже показалось, что она попала на какую-то кислотную вечеринку, оставаясь единственным трезвым человеком в компании. Несколько девушек остановились рядом с ней: их глаза закатились, так что оставались видны только белки, — и затряслись в судорогах. Еще одна группка, замирая через каждые несколько шагов, приблизилась к алтарю, неся в руках разорванных на части змей.

Эйлин попыталась прищуриться, чтобы разглядеть их получше, но изображение зашипело, несколько раз дёрнулось, и голову пронзила острая пульсирующая боль. Глаза горели, чесались — хотелось вцепиться в них и расцарапать ногтями, как кожу, если бы это могло избавить от разъедающего их раздражения. Когда же Эйлин проморгалась и смогла снова оглядеться, то поняла, что никого, кроме неё в зале не было. Факелы тускло мерцали, то вспыхивая, то полностью растворяясь в обступающей Эйлин темноте. Она видела их очертания, но чем дольше смотрела на них, тем расплывчатей становились их силуэты, — будто Эйлин забывала их, словно кто-то вымарывал из ее сознания малейшее воспоминание о форме и жаре горящих кусков дерева. Она попыталась пошевелиться, но ее ноги оказались привязаны к каменной софе длинными виноградными лозами: грозди свисали с них, некоторые оттягивали зелень до пола, другие же покоились рядом с самой Эйлин. По позвоночнику прошёл холод — стоило факелам вновь вспыхнуть, а скорчившимся в припадках образам людей появиться в комнате, как огонь осветил серые мраморные очертания Эйлин.

Она не лежала на каменной софе.

Она была ею — холодной безжизненной статуей.

«Где я?» — слова растворились в наступающем на сознание тумане тихим эхом.

Ждать ответ было бессмысленно, но в следующую секунду низкий, чуть насмешливый голос вспыхнул маленькими огоньками вокруг неподвижной Эйлин-статуи:

«Подозреваю, что там же, где мы были в последний раз. Не уверен, что смогу точно назвать место, но спешу с полной уверенностью в своих словах выразить недовольство столь жёсткой кроватью и запахом плесени. Впрочем, не уверен, что ты столь же привередлива к условиям содержания, как и я…»

«Что?..»