— Ты его любишь? — неожиданно для себя выпалила Эйлин: эти слова не были ее собственными, она не чувствовала, как ее губы шевелятся, но голос явственно раздался в ушах, а Джанет рассеянно хмыкнула. — Что?! Не смейся! Я слышу,
— Ты сейчас сидишь передо мной, Эйлин. Не говори мне то, чего не знаешь. Если бы он любил, то — Джанет осеклась. — Неважно.
Джанет пахла цитрусами, она покалывала на языке кисло-сладким привкусом и вспыхивала в сознании ярким образом. Она погрузилась в свои мысли, заламывала руки и смотрела куда угодно, кроме лица Эйлин. Хотя Маккензи этого даже не могла видеть — только чувствовала и сдерживала полуулыбку, представляя, насколько сейчас она жалко выглядит: стоящая на коленях, в чужой вытянутой одежде и с раздражёнными слепыми глазами.
И все же образ Ланы… Джанет то и дело пробивался сквозь темноту, искрился и тут же гас, стоило Эйлин попытаться поймать взгляд подруги.
— Чего ты хочешь? — просипела Эйлин, осев на пол.
— Как и ты, — рассеянно пожала плечами Джанет. — Вернуться домой. И помочь мне это сделать можешь только ты, Эйл.
«Только ты можешь помочь нам», «Этому городу нужен герой» и «Народ никогда не забудет твою жертву» — кажется, именно так всегда говорили героям-неудачникам, на которых резко сваливались сверхспособности и всемирная слава. Неудачницей Эйлин себя не считала, да и славу планировала добиться другим способом — через сцену и немногочисленные на первый взгляд, но достаточно существенные связи отца. Но почему-то чувство, что на неё пытаются взвалить ответственность за весь мир только сильней укоренялось в сознании Эйлин.
И ее пугало лишь то, насколько внутренне она была к этому апатична. Словно это было очередной домашней работой, которую нужно выполнить к пятнице, а не то мистер Дженкинс будет расстроен и вызовет ее «безалаберного отца к директору». Она безуспешно пыталась найти ту самую кнопку на тумблере тревожности и паники, ту самую кнопку, за которой последует истерика осознания и беспомощности, но вместо них перед ней лежал лист бумаги, испещрённый кривыми зигзагообразными линиями шумящего телевизионной профилактикой сознания. Ничего. Только болезненная ухмылка на губах, темнота и опускающиеся от одиночества плечи. Ничего, что могло бы скрасить ее пребывание внутри собственного опустевшего сознания.
Как же назойливо. Словно маленькая вездесущая муха, от которой нельзя было спрятаться.
Голос звучал слишком экспрессивно для обычно ненавязчиво-ироничной манеры незримого собеседника. Эйлин вздохнула — мир вокруг неё начал затухать, погружаться в полумрак уплывающего кадра; голос Джанет звучал приглушённо, из-под нескольких толстых одеял, а все внимание Маккензи теперь было направлено внутрь себя, растекалось по венам и преследовало неуловимый голос, пока не зацепилось за его яркую вспышку где-то на самом краю сознания, заставив прервать свой импровизированный побег и поговорить.
Джанет ждала — Эйлин чувствовала на себе ее пристальный изучающий взгляд. Тот самый взгляд, которым она всегда смотрела, сделай она что-то не так. Тот самый взгляд, которым награждали всякого, что собирался усомниться в силе Джанет.
— Я не думаю… — Маккензи мотнула головой; несколько прядей налипли на мокрый от пота лоб. — Я не думаю, что я смогу тебе в это помочь. Я даже не знаю, кто я, — голос сорвался на хрип, и Эйлин зашлась кашлем, подавившись скопившейся от долгого молчания слюной.
