Дважды два — четыре. А один рыжий человек и один предположительно медиум равно жертвоприношение. Степень его успеха была относительной и стремилась практически к нулю, существование Эйлин в качестве медиума подвергалось сомнению даже ей самой, а дискриминация рыжих людей казалась вопиющей бестактностью. Из всех возможных вероятностей событий ни одна не приводила к проведению упомянутого события, а разложенные по папочкам воспоминания и мысли были одинаково бесполезны, когда Эйлин попыталась найти в них хоть что-то полезное. Ничего. Только пустота.
Пустота, которую скорее нужно было заполнить.
— И где этот ваш… — прокряхтела Эйлин, поднимаясь на ноги, и с самым возможным для своего состояния дерзким выражением лица уставилась в сторону, где стоял Эйдан: — Барьер?
Губы Эйдана дёрнулись в слабом подобии улыбки, от которого у Эйлин свело челюсть — как от попавшего на оголённый нерв зуба сахара. Парящие в воздухе светлячки. Хлюпающий под ногами мох и каменные рисунки в центре леса. Шелест деревьев. Хлопки птичьих крыльев, перешёптывание голосов и запах свежей травы. Эйлин знала это место. Она там уже была.
— Ближайшее слабое место — в сердце Капеллы, — он протянул это плавно и слишком пафосно для обычно посредственного актёра. — Но мы пока еще не свихнулись окончательно, чтобы лезть в самое пекло, хотя это было бы не тем, чего от нас ожидают. Нет, это было бы слишком глупым, поэтому… мы отправимся в Шотландию. — Он шагнул к ней, нависнув и приблизившись слишком близко к ее лицу, как любил делать всегда, обжигая своим дыханием кожу на ее щеке. — Ты ведь хочешь оказаться снова дома, Эйлин Маккензи?
Должно быть, он выглядел достаточно устрашающе, чтобы напугать ее, заставить забиться в угол и утверждать, что она сделает все, лишь бы они не убивали ее. Но вместо этого она только апатично смотрела в лицо Эйдана, слепо водила по нему и выстраивала в голове знакомую картинку его черных волос, темных серых глаз и раздражающей щетины, которую он никогда не мог сбрить. Отвратительно жалкое создание.
Эйлин смотрела на него, невинно моргая ресницами, вскинув брови и по-дурацки улыбаясь. Маленькая заводная обезьянка в цирке, призванная развлекать гостей, она икала от подкатывающего к горлу хохота, пока через секунду не согнулась пополам, хватаясь за шерстяную ткань на груди Эйдана.
— Простите, вы… — Эйлин хватала от смеха ртом воздух, задыхаясь в беззвучной истерике. — Это просто… Это все просто смехотворно. Понимаете, я… Я ничем не смогу вам помочь. Я умерла, а вы все — всего лишь моё воображение. Это во-первых. Во-вторых, — она смахнула с глаз невидимые слезы и распрямилась, — я не вижу ни одной объективной причины, почему это все должно быть реальностью. А в-третьих…
— А в-третьих тебе подробно объясню я, — зарычал Эйдан, хватая ее за шею и прижимая к стене. Он дышал тяжело, его ноздри раздувались каждый раз, когда он втягивал в себя воздух, а губы плотно сжались в обескровленную полоску. Он пах чесночным соусом и лучком, Ты сейчас закрываешь свой милый ротик и делаешь так, как я тебе скажу, Эйлин Маккензи.
Каждое его слово — агония. Каждое действие — попытка сохранить иллюзорную власть над ситуацией. От его зловонного дыхания хотелось отмахнуться и посоветовать пользоваться ополаскивателем или хотя бы жевать жвачку перед близким общением с другими людьми, но что-то подсказывало, что раньше от Эйдана не исходило ауры любителя острой пищи — он едва переносил карри и острые колбасы, а от сладкого и вовсе воротило, чему всегда радовался Алан, понимая, что нет ни одного претендента на его тройную гавайскую пиццу с пепперони.
