«Ну и дай Бог, – думала княгиня. – Вон англы наши разошлись, разъехались кто куда, нынче всех и не сыщешь. Велика Русь, многих в себя вобрала».
Магнус рассказывал ей, сидя за столом в горнице:
– Канут остался в Хольмгардии, стал посадником в городе Юрьев. С ним сотня наших воинов. А Вульфстан погиб в бою. Пронзила ему грудь костяная чудская стрела. Албан ушёл служить королю венгров. Говорят, там хорошо платят. Олаф уплыл в Свитьод, к ярлу Инге. Разбрелись воины по свету, никого не найти, не собрать. А наш брат Эдмунд? Что ты слышала о нём?
– Он на заставе, в Донце. Давно не имею от него вестей. Не знаю, как он там. Молюсь за него.
– Я слышал, он бросил свою немую и путается с какой-то половчанкой. Верно ли?
– Откуда могу я знать, брат? Не наше это дело – судить ближнего своего.
– Да. Пусть так. Но степь, кочевники, погони – это не для меня, сестра.
– А что для тебя? – нахмурилась Гида. – Зачем ты служишь этому Святополку? Что в нём хорошего?
В голосе княгини сквозило осуждение.
– Хорошо в нём одно: он – старший после твоего свёкра князь в роду. За ним – право на Киев, – хрипло отмолвил Магнус.
– Мой свёкор пока не умер. Не забывай об этом! – Гида возвысила голос и ещё суровей сдвинула тонкие брови. – Что же вы делите шкуру неубитого медведя?
Магнус промолчал, прикусил губу, отвёл взор. Честно говоря, сестра была права. Ему надоело, ох как надоело сидеть посреди болот в этом глухом Турове! Там скука, тоска, одолевают воспоминания. Вот он и приехал в Чернигов развеяться, да, видно, попал в недобрый час. Жара, пыль, дым, степняки!
Гида не стеснялась брата. Обнажила при нём большую грудь с розовыми округлыми сосками, стала кормить маленькую дочь. Девочка громко чмокала, первые прорезавшиеся зубки царапали княгине грудь, но Гида только улыбалась, с умилением глядя на малышку.
В углу горницы десятилетний Ярополк строгал деревянный кинжал.
– Приеду в следующий раз, подарю настоящий, булатный, с узорчатой рукоятью, – пообещал племяннику Магнус.
Оставив сестру, он вышел на гульбище, недовольно вдохнул в лёгкие пропитанный гарью жаркий воздух, закашлялся. Краем глаза увидел, как бежит навстречу ему воин-туровец в кольчужном калантыре.
– Воевода! – окликнул он и повторил, тяжело дыша от быстрого бега: – Воевода! Тут мы одного человека заприметили. Мыслим, князя Ольга проведчик!
– Кто таков?! – оживился и насторожился Магнус.
– Некий Боян, песнетворец. Что с им деять?
– Хватайте его – и в поруб. Охрану нарядите. Княгине Гиде и её людям пока ничего не говорите. Тихо чтоб. А я князя Святополка оповещу.
Магнус быстро сбежал со ступеней красного крыльца и заторопился к себе в покой.
Давно умолкли чудные звуки Бояновых гуслей. Рвалась душа Бояна из солнечной Тавриды, мог бы – птицею бы полетел домой, в близкий сердцу Чернигов. Не хотел он жить вдали от родных мест, надоел песнетворцу морской простор, надоел разноязыкий корчевский торг, надоели кирпичные стены Тмутаракани. Раньше у него была цель – хотел он вернуть из ссылки своего любимца, князя Олега. Думал, уж с ним-то, с молодым ясным соколом, добудут они ратную славу, воротятся в Чернигов, и споёт он тогда на весёлом пиру сладкозвучную добрую песнь. Но приехал князь – властный, озлобленный, полный подозрительности, полетели гонцы в степи, начались тихие перешёптывания, и понял Боян со временем: вовсе не такой молодец красный князь Олег и не родная Русь влечёт его, но – власть. И для достижения власти готов он идти на сговор с кем угодно, даже с самым лютым врагом.
Долго терпел Боян, долго лелеял надежду убедить, увещевать, удержать Олега от дурных помыслов и дел, но всё было тщетно. И когда однажды снова выехали они в степь, на встречу с ханами, не выдержала душа песнетворца. На клочке бересты вывел он:
«Не могу боле с тобою быти. Супротив Руси не пойду».
Подбросил бересту Олегу в шатёр, вскочил на ретивого коня и ринул прочь из стана – один ветер шумел в ушах. Легко стало, вольно, душа запела от радости. Не жалея ни коня, ни себя, нёсся Боян домой, на Русь, с ликованием, с трепетным ожиданием и не думал, совсем не думал, кто и как встретит его там, на Руси.
Дым болот, горящие леса – ничего не замечал Боян, сердце в груди у него колотилось от радостного волнения, одна мысль двигала им, вела его по пропылённому шляху – скорее домой, в Чернигов. Боже, как соскучился он по родной стороне!
Весь в пыли, с чёрным от копоти лицом въехал Боян в широкие городские ворота, подивился многолюдности, шуму, тревожным взглядам встречных людей. Когда сведал о последних событиях, пригорюнился было, но тотчас же весело тряхнул кудрями – не беда, переживём и эту напасть! Главное, он теперь здесь, в Чернигове, среди своих!
Постучался на ночь к старому приятелю, гончару Сежиру, с ним просидели они до утра за чарой крепкого мёда. Говорили о многом – об Олеге, о Мономахе, о боярах. Всё сильней убеждался Боян – правильно содеял он, оставив Олега. Место его – тут, в Чернигове, а кто сидит на столе, не так уж и важно, в конце концов.
