Вскоре они уже сидели в посадничьих палатах, пили медовый квас, вкушали вяленую рыбу, вели неторопливый разговор.
– Основали мы с братией обитель на берегу Плескова озера, посреди леса елового, – рассказывал Иаков. – Добре всё было доныне. Молились, трудились, даже урожаи неплохие собирали. Ну, овощи разноличные тамо: репу, капусту, лук, горох. Всего хватало братии. А нынче зимою беда приключилась: нагрянула на обитель нашу литва. Косматые, в шкурах звериных. Церковь спалили, братию нашу копьями покололи. Я один, почитай, жив остался. В тот день ходил во Плесков, в монастырь Мирожский, на возвратном пути самую малость с литвою разминулся. Погоревал, схоронил с плесковичами братьев убитых да направил стопы сюда, в Новый город. Средства надобны, дабы сызнова церковь поставить, обитель отстроить. Пошёл на подворье к епископу Герману, да токмо не принял меня святитель. Видно, позабыл, как в Печерах в Киеве вместе на молитве стояли да за трапезой хлеб вкушали.
– Возгордился епископ наш паче всякой меры! – строго, с гневом заметил Яровит, сразу посуровевший лицом.
– Не осуждай его, боярин. Верно, то я молился худо. Вот и наказал Господь. Прямо скажу тебе: вот коли поможет Всевышний возродить обитель, вернусь я после в Киев, в Печеры. Ибо стезя моя – летопись вести, но не братией руководить. Ранее того не разумел. Бежал от ратей, от набегов половецких, от всей той неправды, коя на Руси творилась. Ныне же постиг: не моё сё – жизнь отшельничья. Тянет в города, к людям.
Поведав Яровиту без утайки обо всём, что творилось на душе, Иаков замолчал.
– Ну что же, брат Иаков! Попробуем тебе помочь. Бояр соберу, думаю, многие дадут денег на дело богоугодное. Ну а о себе уж сам помышляй. – Посадник развёл руками. – Тебе остановиться-то хоть есть где?
– В богадельне при церкви Иоакима и Анны ночь скоротал. Намедни токмо в Новый город пришёл.
– Ты пешком, что ли, шёл? – удивился Яровит.
– Ну да. Всякий раз пешим хожу.
– Так ведь мало ли что, брате. Люди какие лихие. Али волки голодные.
– Господь охранил меня от напастей сих. Хранение же Господнее надёжней человеческого, – ответил боярину монах.
– Вдругорядь ты бы остерёгся. Впрочем, не о том молвь у нас пошла. Вот что. Оставайся-ка ты, Иаков, покуда у меня жить. Чай, места хватит. Нечего тебе по ночлежкам шататься. А как дело твоё сладится, вернёшься в Плесков.
– Да нет, боярин. Как я останусь! – стал отнекиваться Иаков.
– Всё одно идти тебе некуда, – веско возразил ему Яровит. – У меня же будучи, скорее в деле своём преуспеешь.
Остался Иаков у Яровита. Первый день просидел тихо в утлом покое на нижнем жиле, которое выбрал для себя, молился, вечером же второго дня повёл его посадник в княжеские хоромы.
Пробирались через наполненную людьми гридницу[187], в которой служивые англы играли в зернь[188], а челядинцы сновали возле стола, разнося крепкий мёд и нехитрые яства, затем вышли на гульбище и достигли, наконец, большой палаты с турьими и лосиными рогами на стенах.
Жарко топили печи, на поставце с иконами мерцали лампады. Святополк, вышедший к ним откуда-то из боковой двери, жестом руки пригласил посадника и монаха сесть на скамью, сам же расположился напротив.
– Здорово, Иаков! Выходит, и тебя нелёгкая в сии края снежные занесла! – промолвил он. – Давно с тобой не видались. А помнишь, как сиживали мы с Мономахом да со Мстиславом покойным в Киеве паробками, как сказывал ты нам о Ромее, об обычаях разных стран, как учил латыни и греческому?
– Помню, княже, – кивнул Иаков.
Он коротко поведал о своих бедах, Святополк лишь усмехнулся в ответ, промолвив:
– Выходит, добровольно ты из Киева ушёл. А меня вот стрый мой Всеволод сюда засадил, с вечевиками этими до хрипоты ругаться да добро новгородское сторожить. Эх, была б моя воля, ушёл бы отсель! Надоело: ни власти, ни серебра! Вон Мономах – добре устроился в Чернигове! Киев – под боком. Еже что…
Князь не договорил. В палату быстрым шагом, шелестя тяжёлым аксамитом, почти вбежала княгиня Лута.
Довольно бесцеремонно вмешалась она в разговор мужей.
– Слыхала о твоей нужде, брат, – обратилась она к Иакову. – Пожертвования хочу внести на возведение церкви и на обустройство обители на Плесковом озере. Ты же моли Господа о нас, грешных. Нынче радость пришла в дом: родилась у нас со князем дочь. Вот за сие возблагодарить хочу Всевышнего.
Только сейчас Иаков заметил за спиной княгини немолодую женщину, держащую на руках крохотного младенца.
– Сбыслава, по-крещёному – Анна, – добавил, указывая на ребёнка, Святополк.
Яровит сидел молча, спокойно, только в уголках его губ чуть заметна была улыбка. Не зря накануне посылал он в бабинец княжеский Светляну, поведала языкастая холопка во всех подробностях об Иакове и гибели монастыря. Верным оказался расчёт посадника. Набожная Лута, конечно, пожертвует на восстановление храма и обители немалые средства. А за нею, хочешь не хочешь, придётся раскошелиться и скупому, жадному Святополку.
