Досадливо морщил чело Изяславич, кривил уста, исподлобья поглядывал на довольную супругу, на как всегда молчаливого Яровита, на дочь свою, шевелящуюся на руках челядинки-немки, и прикидывал в уме, сколько придётся заплатить. Выходило немало, не отставать же от Луты. На смех поднимут иначе, только и будет пустых разговоров в Новгороде о его жадности.
…Когда воротились посадник и монах из княжеского терема, Яровит сказал:
– Ну вот, брате. Думаю, дело твоё быстро решится.
Спустя пару дней постучался в терем посадничий боярин Дмитр Завидич, следом явился Славята, затем приходили люди от Гюряты Роговича. Даже Магнус и тот прислал калиту со звонким серебром. Благодаря стараниям Яровита наскоро собрал Иаков требуемую сумму для возрождения своего лесного монастыря. На Плотницком, северо-восточном конце Новгорода нанял он добрых мастеров-древоделов, ещё нескольких надеялся привести из Плескова и Изборска. Церковь же надумал инок возвести каменную, со звонницей высокой, уже и колокола стали лить для неё в одной из пригородных слобод.
…Заканчивался лютый февраль, мели на улицах города свирепые метели, задувал студёный ветер в слюдяные окна хором. Единожды поздним вечером, когда стоял Иаков на коленях перед образами в своём покое, внезапно явился к нему Святополк.
Опустился рядом, тихо промолвил, перекрестившись:
– Послушай, Иаков. Слышишь вой? То не ветер воет, то в клети в подполе у меня литвин пленный сидит. Говорят, князёк какой-то. В цепи я его велел заключить. И которую ночь он спать нам мешает. Чую, разумом повредился. А я за него хочу выкуп взять – двести гривен. Но за такого кто гривны даст? Ты бы пошёл глянул на него.
– Схожу, да токмо я ить не лекарь, княже. – Иаков пожал плечами. – Не ведаю, чем помочь ему.
– Ну, молитву над ним прочтёшь, крестным знамением осенишь. Крест святой в руце такого, яко ты, великою силою обладает.
В сопровождении нескольких гридней Святополк и Иаков проследовали через навесной переход и спустились в тёмное подземелье. На стенах мерцали факелы, массивные железные решётки ограждали холодные каморы. В одной из них сидел косматый черноволосый человек в цепях.
– Разбойник, душегуб! – пояснил Иакову страж с факелом в деснице. – На дорогах людей грабил, убивал. Суда княжьего сожидает.
Слова его заглушил громкий душераздирающий вопль.
– Литвин бесноватый! – ругнулся страж. – Опять, стойно волк, воет!
Ход круто свернул вправо и вскоре вывел их к высокой клети с толстыми, в руку толщиной, прутьями решётки. Огромная тень мелькнула в мерцающем свете. Кто-то исполинского роста ухватился волосатыми дланями за прутья и взвыл столь громко, что Иаков ужаснулся. Затем он увидел лицо бесноватого – обросшее густой светлой бородой, со свирепо сверкающими глазами. Рука сама собой положила крест. Стало страшно, но вот страх невестимо почему (Иаков и сам не понял, как это вышло) исчез. Монах повернулся к Святополку и решительно потребовал:
– Пусти меня к нему, княже! Вели отворить камору!
– Да он ить огромадный, сильный! Всех нас голыми руками одолеет. Прямь будто лесовик какой, асилок[189] из лесов полоцких! – промолвил старший дружинник, свей Фарман, бряцая ключами на поясе.
– Отвори! Не бойся, брат! – твёрдо изрёк Иаков.
Вскоре он уже стоял перед узником с крестом в деснице. Два дюжих охранника ухватили литвина за цепи на руках, но едва могли удержать.
– Успокойся! Гляди на крест святой!
Литвин было бросился на Иакова, отшвырнув в сторону одного из стражей, но внезапно остановился, словно на стену наткнулся. Смотрел неотрывно на серебряный крест в руке монаха, в глазах его исчезла свирепость. Медленно опустился узник на лавку, обхватил руками в цепях взъерошенную косматую голову и вдруг расплакался, словно малое дитя.
Затем он поднял на Иакова влажное лицо, указал перстом на крест и промолвил на ломаном русском языке:
– Мне… крест… принять… Сила… его…
– Чудо, воистину чудо! – пробормотал, суматошно крестясь, Фарман.
– Креститься хочет, – прошептал в темноту взволнованный Святополк. – Ну, брат Иаков, отработал ты данные тебе гривны, добре отработал.
…С той поры об Иакове пошла молва как о чудотворце. Обращались к нему разноличные болезные, и как мог помогал им скромный монашек, хотя сам себя никаким особенным никогда не считал. Просто жил, молился как умел, да творил добрые дела по зову сердца и по Христовым заветам.
Весной Иаков воротился на Плесково озеро. Снова закипела посреди елового леса работа.
…Литовского князька окрестили в соборе Софии, после чего за большой выкуп Святополк отпустил его на родину. Потирал князь руки, глядя на серебряные монеты и дорогие меха, на которые не поскупились родичи литвина. Впрочем, радость его была короткой. Опять шумело вече на площади возле Ярославова дворища, опять приходилось Святополку выслушивать бранные слова новгородской вольницы и в бессилии сжимать кулаки, а поздними вечерами горестно вздыхать от обиды и ненависти и прятать зарёванное лицо на груди у своей Луты, которая, как могла, утешала своего князя со снисходительной улыбкой.
Так проходили дни, седмицы, месяцы.
