Святополк плотнее надвинул на чело лисью шапку, запахнул надетый поверх кольчуги кожух, сунул руки в широкие, как у возничих, варежки на меху. Огляделся, отыскал глазами Магнуса, подъехал.
– Что делать будем, воевода? Где этих проклятых литвинов ловить?
– Надо торопить коней, князь. Литва не ждёт, не думает, что мы рядом. Если не успеют уйти, мы их догоним, перебьём, отберём пленных и добычу.
– Ну что ж. Вели гнать галопом. – Ударив боднями коня, Святополк ринул вперёд, вздымая над дорогой лёгкую снежную пыль. Летел, стиснув зубы, с раздражением смахивая снег с глаз и бороды.
Проскакали мимо разорённой деревни с обугленными остатками изб и амбаров, вынеслись в открытое поле, где ветер захлестал ещё сильней, словно плетью обжигая разгорячённое лицо.
«Боже, Боже! Сколь же можно – сплошные походы, рати, и никакой славы, никто не похвалит, не оценит! Проклятые новгородцы! – думал со злостью Святополк. – Кто я им, слуга, что ли?! Я – князь, князь! Мне должны в ноги кланяться, а они! Ненавижу этих подлецов! Вольница! Эх, согнуть бы их в бараний рог! Нельзя. Пока нельзя. Яровит говорит: не время. Ставр, Гюрята, Завидич – все они вороги! Да разве в Киеве так?! Там бы любой боярин, как бы велик он ни был, сколько бы сёл и земли ни имел, перед самым захудалым князем – никто! Никто, потому как князь – это власть! Власть судить, власть карать и миловать, наказывать и освобождать от наказания, власть давать волости и отбирать их. А здесь?! Это горластое мужичьё! Эти светлоокие наглые молодки – к ним не подступишься, отдаются только своим! Мы для них – чужаки, нанятые на службу вои, и всё. И я будто и не князь вовсе, а воевода пришлый какой-то! Даже когда и где мне охотиться, где рыбу ловить, где мёд из бортей брать – всё в грамотах расписано! Не срам ли это, не униженье?! Яровит говорит: “Терпи!” Старуха-жена скрипит под ухом: “Терпи!” Хитрющий блудодей Славята шепчет: “Ничего, княже, потерпи!” Но сколько можно терпеть?! Сколько слоняться, как волку, по холодным шляхам?! Ловить в лесах каких-то дикарей-литвинов! Вече решило! Верёвки бы на шеи этим крикунам, да на дерева! Вот лепо б было!»
Святополк от души смачно чертыхнулся, но тотчас опомнился и набожно перекрестился, сдёрнув варежку с холёной руки.
Магнус, догнав князя, указал вперёд:
– Чёрный дым. Горит село. Литва там, – коротко пояснил он.
Налетели лавой, с гиканьем и удалым молодецким свистом, рубили весело и исступлённо всякого попавшего под руку комонного. Магнус одного литвина развалил наполы, другому раскроил череп, третьего обратил вспять. Святополк, резко натянув поводья, придержал горячего скакуна. Смотрел с вершины пологого холма в бело-серую даль, видел убегающих людей в звериных шкурах, с рогатинами, колами, дубинами в руках. Внизу, под ним, лежали трупы, князь вглядывался в искажённые страхом, болью и ненавистью лица, и становилось у него на душе противно, гадко, хотелось завыть серым волком от отчаяния. Что это за жизнь у него такая – одни вражьи рожи вокруг, даже и мёртвые пусть, одни рати нескончаемые. Сидел бы сейчас себе в новгородских палатах, пил малиновый квас, читал Библию, ставил свечки в соборе, так нет – лети сквозь пургу, рубись, и ничего за это не имей. Ни славы, ни удовольствия, ни добытка никакого! Вот Мономах – везуч, братец! Летописец напишет про него: «Муж доблестен». Или: «Победи Владимир Ходоту и сына его». Или: «Ходи князь Владимир на поганых, и побиша их, и вязаша». А разве про эту схватку с литвой кто хоть словом обмолвится?! Или про свейское нахожденье?! Тут не он, Святополк, герой и победитель, герои – новгородцы, эти крикливые подлые людишки…
– Вот, князь, взяли одного тут. – Магнус бросил перед ним наземь литвина в волчьей шкуре.
Литвин смотрел на Святополка снизу вверх светлыми, источающими ненависть глазами.
– Кто вас послал сюда? Кто путь указал? Всеслав?! Отвечай, скотина! – взъярился вдруг Святополк.
Выхватив из ножен саблю, он замахнулся на пленника. Сдержался; зло сплюнув, со звоном вогнал саблю обратно в ножны. Литвин молчал, по-звериному дико щерясь.
– Увести! В обоз!
Святополк круто поворотил коня и помчался прочь.
…Усталый и хмурый вернулся князь к себе на Ярославово дворище. Ходил по ухоженному, чисто выметенному двору, глядел на узорчатые кровли и стены хором, понемногу успокаивал сам себя, даже силился улыбнуться.
Наутро позвал он на совет посадника и владыку.
Епископ Герман, светлоглазый кряжистый новгородец с хитрым мужичьим лицом, казалось Святополку, всякий раз тихонько подсмеивался над ним, пряча в своих густых пшеничных усах лукавую улыбку. Германа Святополк недолюбливал, был он для него частью Новгорода, частью веча, частью непрестанно давившей на рамена[180] его тяжкой силы.
Яровит тем часом спрашивал владыку:
