Ласково пригревало весеннее солнышко, прекратились столь частые в этот год дожди. Далеко внизу, под киевскими кручами, бесновался вспененный, наполненный талыми и дождевыми водами могучий богатырь Днепр. Сильно разлился он нынче, затопил многие дома городской бедноты на Подоле, были и утопшие. Немало люду слонялось по горе, отиралось возле соборов и церквей. Таким, оставшимся без крыши над головой, священнослужители давали на время приют в выстроенных при храмах богадельнях, другие селились у родичей, чьи дома пощадила ярая вода, третьи собирали скудный скарб и вовсе уходили из Киевской земли. Уходили в Новгород, на Волынь, в Залесье. Там жизнь была спокойней, по крайней мере, не так свирепствовали бояре и тиуны и не налетали вихрем буйные нравом дикие половцы.
…Князь Всеволод, заметно постаревший, ссутулившийся, пригласил Ярополка с семьёй отметить Великий день Воскресения Господня в своём дворце. После всенощной дядя и племянник в верхней палате вели долгую беседу. Великий князь наставлял Ярополка:
– Да, с западными государями, и с папой в том числе, надо нам крепить связи. Тем паче что Ромея нынче нам не союзница. Сам знаешь, сыновец: базилевс Комнин врага нашего Ольга пригрел у себя на груди. Тмутаракань ему помог вернуть. Поэтому нам с тобой иных друзей искать надо. В Польше, в уграх, у чехов, немцев – всюду. Но… – Всеволод смолк, размышляя, что и как сказать дальше, медленно встал со стольца, отошёл к забранному слюдой окну. – Одно дело – союз, другое – вера! – добавил он решительно. – Латинство всегда было на Руси верой чужой. Не пристало нам, князьям, под уздой римского папы хаживать! Жаль, вы со своей матерью этого не понимаете!
Ярополк попытался было возразить, но дядя недовольным властным взмахом руки остановил его.
– Не спорь! – сказал твёрдо. – Мне ли не знать того, что творится в мире! Мне ли не чуять всю тяжесть власти над землёю Русской! Вспомни, сыновец, деда своего, князя Ярослава, Мудрым наречённого! Крепил он дружбу с латинскими государями, сынов женил, дочерей и сестёр замуж отдавал. Но сам латинянином не стал. Так и мы с тобой поступать должны. Союз союзом, но нам, руссам, ляхами или немцами не сделаться. Разумей это.
Ярополк, супясь, молчал. Не по нраву были ему наставления стрыя, но что поделать: его нынче власть на Руси, его воля.
…Шумели пиры, лились без счёта вина, жарились полти мяса, готовились иные яства. Подворье полнилось самым разноличным людом. Великий князь и племянник его не скупились, щедро угощали народ.
Незаметно наступил вечер. Алела на закате заря, лёгкие тучки побежали по небу, ветерок с реки подул, зашелестели молодой листвой дерева в просторном саду.
Разошлись, разъехались кто куда шумные гости, стих княжеский терем, только гридни несли службу в переходах да слуги убирали за гостями посуду. Чадили повсюду факелы.
Всеволод и сам не знал, зачем вышёл в сад. Спустился с гульбища, открыл решётчатую калитку, окунулся в наполненный ароматом свежих трав воздух.
Гертруда, шурша платьем из тяжёлой парчи, выплыла ему навстречу. Сразу узнал Всеволод запах её любимых духов. Вдовая княгиня держала в деснице факел.
– Ты! – Она резко остановилась, вздрогнула от неожиданности, едва не выронив факел из руки. – Я не заметила, как ты пришёл. Верно, прокрался через какой-нибудь тайный ход.
На устах Гертруды заиграла усмешка.
– И я не ожидал тебя здесь увидеть, – глухо отозвался Всеволод. – Вижу, ты испугалась меня. Напрасно. Или я в самом деле стал настолько страшен? – спросил он.
Резко повернула вдовая Гертруда голову. В свете факела сверкнули рубиновые серьги в ушах. Неужели те самые?! Она до сих пор хранит их и носит… Как память об их любви…
Стало вдруг Всеволоду жалко её, несчастную состарившуюся вдову. И снова, в который раз, алая полоса крови заструилась у него перед глазами. Он смотрел на Гертруду, а видел курганы Нежатиной Нивы, видел падение Изяслава на зелёную траву, слышал раскаты грома. Ужас охватил Всеволода. Готов он был сей же миг бежать очертя голову из страшного этого сада. Но что-то остановило его. Всю волю свою собрал Всеволод в кулак и отринул, отбросил прочь видения, одолел боль, скорбь, страдание. Так было надо.
– Говорил с Ярополком, – начал он, прервав неловкое молчание. – Хотел убедить его вернуться к православной вере. Не убедил. Упрям твой сын. Весь пошёл в тебя.
– Помнишь, тогда, в Переяславле, под Рождество? Ты и меня уговаривал. Я сказала, что мне противны ваши со Святославом друзья-ромеи! Противен базилевс, противен царьградский патриарх! – ответила Всеволоду Гертруда. – Знай, князь: не меняю я убеждений своих! Питаю надежду, мой сын тоже будет твёрд!
– Как бы ваша твёрдость не повернулась против вас самих, – проворчал с досадой Всеволод.
– Угрожаешь?! – вмиг вспыхнула гневом Гертруда.
