Юра снова начал работать, а я пошел в будку на платформе. Шел и улыбался… Вот и ничего особенного в Юре нет, обыкновенный парень с обычной судьбой: школа, армия, теперь вот стройка. В армии получил он специальность крановщика, после демобилизации приехал сюда к началу строительства химкомбината, живет и работает, как все. А Кате легче уже от одного того, что она просто молча сидит рядом с ним. Как тут не вспомнишь слова тети Нюры о нужде человеческой в доброте?!
После смены мы с Санькой вымылись, переоделись, пообедали по-настоящему. Сегодня в девятнадцать часов Алла Викторовна улетала в отпуск к маме в Ленинград, мы все хотели поехать проводить ее. Работать на кране вечером оставался Смоликов.
Провожать Аллу Викторовну пошли все механики кранов. Мы купили ей несколько шишек с кедровыми орехами, Наташа собрала продуктов в дорогу, а Санька с Катей отправляли в подарок маме Аллы Викторовны меховые домашние туфли, сшитые местной артелью.
— В теплой ленинградской квартире они, конечно, ни к чему, — рассудительно сказала Санька, — но это — сувенир, Сережа.
Когда Алла Викторовна, похудевшая за время болезни и особенно щупленькая, вышла в приемную больницы, увидела нас всех, ее остренький подбородок дрогнул, покривились пухлые губы, она не сдержалась, заплакала, благодарно глядя на нас зеленовато-серыми, лучистыми глазами в мохнатых ресницах.
— Ну-ну, девочка!.. — ласково сказала ей Наташа, совсем материнским движением обняла ее, прижала к себе.
И Алла Викторовна доверчиво ткнулась лицом ей в грудь.
— Вот, Алла Викторовна, вашей маме на память о Сибири, — сказала Катя, протягивая туфли.
— Спасибо, Катенька! — они обнялись и поцеловались.
Мы все стояли молча вокруг. Ничего особенного, конечно, не происходило, просто человек после болезни уезжал во внеочередной отпуск по настоянию врачей, это мы знали. И проработали мы с Аллой Викторовной всего одну навигацию, многого она еще не умела и не знала, часто ошибалась. Но вот мы все пришли проводить ее. Пришли не потому, что так полагается: за эти несколько трудных месяцев мы просто сроднились с ней, как сроднились бы с любым другим человеком, который наперекор всему честно старается войти в работу, стать полезным делу. Пусть человек этот и молод, и неопытен, и делает чуть ли не первые самостоятельные шаги в жизни. Да ведь таких — большинство здесь, в глухой тайге, на строительстве гигантского химкомбината. Но мы-то хорошо знали цену вот этим откровенным и чистым стремлениям человека, ведь это на них, прежде всего, как на фундаменте, основывалось и все грандиозное пробуждение этого края к новой жизни.
На аэродроме перед посадкой в самолет Алла Викторовна сказала, оглядываясь вокруг:
— Здесь уже настоящая зима, мороз и темнота, а в Ленинграде — еще осень… Вот поживу под маминым крылышком, приведу в порядок легкие — и снова к вам!.. — улыбнулась смущенно: — Больше месяца без вас и не выдержу.
— И мы вас будем ждать, Алла Викторовна! — ответил Панферов.
Самолет ушел, скрылись его разноцветные огоньки в темном, по-зимнему густо усыпанном остренькими точечками звезд небе. А мы еще постояли на морозе, потом молча разошлись.
Когда раздевались в вестибюле клуба, Санька вдруг удивленно сказала мне:
— Смотри, Сережа.
Юра заботливо и вежливо помогал Кате снимать пальто.
На стене поодаль висело большое объявление о диспуте на тему — любовь и дружба.
— Может, послушаем? — спросил я Саньку, кивая на объявление.
— Нет, уж, Сережа, сначала потанцуем, — попросила она и потянула меня за руку к широко раскрытым дверям танцевального зала.
— Соскучилась? — спросил я, идя за ней.
— Ага, Сережа!
— Скучно у нас с тобой медовый месяц проходит? Не о таком, наверно, ты мечтала?
Танцевали мы с Санькой долго, не пропуская ни одного танца. Мне было радостно видеть ее раскрасневшееся, увлеченное и счастливое лицо.
Как-то утром я случайно увидел около нашего настенного календаря листок бумаги, аккуратно приколотый к стене кнопками. Саньки в комнате не было, она ушла готовить завтрак. На листке были в строчку выписаны в обратном порядке цифры: десять, девять, восемь, и так до единицы. Десять и девять уже были вычеркнуты. Понял: до свадьбы осталось восемь дней. Цифры Санька выписала аккуратно, старательно. Я решил, что мы с ней обязательно сохраним этот листок. За этим простеньким листком бумаги мне увиделась вся Санька, в которой еще много смешного, но одновременно очень милого и дорогого мне.
— Снять, Сережа? — негромко спросила она у меня за спиной.
Я обернулся, посмотрел в ее глаза, сказал тихонько:
— Я люблю тебя… Очень люблю, Санька!
— И я тебя, Сережа!
— Листок этот мы сохраним.
— Да, — она смотрела мне в глаза и будто все ждала чего-то.
— Сегодня же позвоню отцу!
— Я хотела тебе напомнить и боялась.
— Почему боялась?
— Не знаю… И потом… — ее серые, внимательно-зоркие глаза вдруг стали растерянными. — Немножко боюсь… Вдруг я не понравлюсь Сергею Платоновичу?
— Ты уже понравилась ему. И сама знаешь об этом.
