— Есть кое-что еще. — Она колебалась, не зная, стоит ли рассказать Оуэну о лорде Уинтропе. Для нее было невозможным открыть секрет графа, но если Оуэн сам догадается обо всем без ее помощи, тогда она ничем не нарушит правил, обозначенных в списке. — Мне кажется, я смогу выяснить, что случилось с Роуз, когда она пропала в ночь приема.
Оуэн метнул на нее острый взгляд.
— Ты знаешь, что так переменило мою сестру?
— Не на сто процентов. Но я узнаю, а пока Роуз должна чувствовать себя защищенной. Ей нужно быть уверенной, что ты всегда будешь на ее стороне, чего бы это ни касалось.
Оуэн обиженно вздернул подбородок.
— Роуз и так это знает.
Карета остановилась перед ее домом. Аннабелл положила руку Хантфорду на колено.
— Но ей — и Оливии! — хочется время от времени слышать об этом.
Прекрасный рот Оуэна превратился в тонкую линию. Наконец он сказал:
— Мне кажется, что Локстон еще не приехал, но он скоро будет. Я отправлю его к вам наверх.
— Ты не поднимешься?
— Нет. Я думаю, будет лучше, если вы побудете одни. Передай своим мои наилучшие пожелания.
— Конечно. — Несмотря на теплые слова, отстраненная манера, в которой они были высказаны, заставила Аннабелл почувствовать себя неуютно. Смутившись, она нащупала свой ридикюль, поправила чепец и придвинулась к дверце. На улице ее уже дожидался лакей, и она ступила на подножку экипажа.
Оуэн взял Аннабелл за руку и сжал ее. Пришлось остановиться.
— Ты сегодня какая-то другая. — По его тону было непонятно — то ли он огорчился, то ли обвинял ее.
Это она другая? Аннабелл замотала головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Снова вернувшись на бархатное сиденье, она иронично приподняла брови и усмехнулась.
— Ну, разумеется, другая. На мне сегодня полно одежек. В одной ночной рубашке не очень-то поездишь по городу. К тому же я пытаюсь придерживаться правил приличия.
— Вот так-то лучше. — Оуэн улыбнулся, и у нее предательски екнуло сердце. — Я не имел в виду, что ты должна разгуливать в одной ночной рубашке. Вообще-то я не против этого, ты же понимаешь, но иногда, в определенных случаях, одежда не помешает. Хотя после этой ночи я был в шоке, опять увидев тебя в чепце, с очками на носу и в этом жутком платье.
— Поосторожнее, ваша светлость, вы вскружите мне голову.
Оуэн поморщился.
— Не называй меня так.
— Почему же? И после этой ночи мы остались теми, кем были. Ты — по-прежнему герцог. Я — портниха без гроша за душой.
— Это не так.
Она наклонилась к нему и, чтобы до него дошло, отчетливо выговорила:
— Нет, так. Я тружусь, чтобы заработать себе на жизнь, и получаю прискорбно мало за роскошные наряды, которые создаю для богатых и привилегированных особ. Я — прислуга!
Оуэн недовольно покачал головой и отвернулся.
Аннабелл решила зайти с другой стороны:
— Ты тоже не такой, как был ночью. Сегодня ты полностью владеешь собой — истинный герцог от носков начищенных сапог до складок накрахмаленного галстука. В этом ты весь. Представитель высших слоев общества, безупречный аристократ.
Оуэн неискренне рассмеялся.
— Молю Бога, чтобы мне оказаться лучше, чем ты описала. — Потом выпрямившись, словно аршин проглотил, вышел из кареты и помог выйти ей. Аннабелл никак не могла понять, что она сказала не так.
Оуэн проследил, как Аннабелл вошла в дом. Подождал минуту, а потом зашел внутрь сам. Постучав в дверь к хозяйке, он услышал приближающиеся шаркающие шаги.
— Кто там? — крикнула она из-за исцарапанной и облупившейся двери.
— Герцог Хантфорд.
— Ну, разумеется, — отозвалась миссис Боумен после короткой паузы. — А я королева Мария-Антуанетта.
Видит Бог, что ему приходится терпеть!
— Миссис Боумен, я вынужден извиниться за визит без предупреждения. Мисс Ханикоут поднялась к себе наверх, чтобы навестить мать и сестру. Можем мы побеседовать?
Дверь со скрипом отворилась.
— Что ж, я видела, как вы сопровождали Аннабелл, когда она посещала свою мать. — Умные глазки хозяйки дома с подозрением окинули герцога с головы до ног, словно перед ней стоял головорез, ворвавшийся сюда прямо с улицы. — Ладно. Заходите.
Квартирка хозяйки была забита мебелью. На столиках, этажерках, полках и прочих поверхностях рядами стояли безделушки и разные декоративные штучки. Оуэн почувствовал приступ удушья, стоило ему войти в комнату.
Миссис Боумен махнула рукой в сторону висевшего над каминной полкой портрета мужчины с суровым лицом.
— Когда муж умер — упокой Господь его душу! — я решила сдавать комнаты на втором этаже. Мне, конечно, пришлось все вынести оттуда, но я так и не смогла заставить себя продать хоть что-нибудь из того, что мы нажили в течение нашей с ним счастливой жизни. Поэтому здесь немного тесно.
Оуэн мог поклясться, что миссис Боумен не рассталась ни с одной безделушкой, начиная с правления Георга I.
Хозяйка указала на потертую зеленую софу, и Хантфорд опустился на нее между свернувшимся в калачик полосатым котом и каким-то серебряным предметом, бывшим то ли частью канделябра, то ли частью сервировочного блюда. Кот спал — во всяком случае, Оуэн надеялся, что спал.
— Выпьете чаю, ваша светлость?
