Так и ушел он ни с чем. Как Прокоп и предполагал, стреляли отнюдь не из Оксентовой «бельгийки» — у этой стволы усыпаны бархатным слоем ржавчины многолетней давности. Не ведал он, что Андрей гостит у батька, а то непременно зашел бы проведать, напомнить давний спор. Впрочем, ни к чему это, пожалуй: ведь Прокоп уже давно не объездчик. Ишь, правдолюбец, куда тебя занесло — в Воркуту! На край света, считай. А ведь зря ты тогда оскорбил Прокопа подозрением, мол, объездчик ворует, зря в пузырь лез, в район бегал с кляузой. Вышло не по-твоему, хотя и сейчас еще многие в селе — не без твоей, Андрей Марущак, помощи! — считают, что Прокоп умышленно завалил телку в кукурузе! Ты тогда не поверил Прокопу, не поверил пастушку. Ты теперь зайди к Ивану Жаботенко — он шофером работает, на колхозной «Скорой помощи» ездит, двое ребят у него, зайди, и он тебе скажет, бояться ему некого и нечего, скажет, как было дело: это он тогда пас коров. Прокоп, проезжавший поблизости, услыхал его крик, прискакал и прирезал издыхавшую телку. Ее списали по акту, а мясо, правда, поделили — не пропадать же ему! — и то, что львиная доля досталась Прокопу — в этом тоже нет ничего преступного: не подвернись он вовремя — телку бы просто отвезли на скотомогильник. Может, это Андрей убил Черта? Взял у кого-нибудь ружье и отомстил за давнишнее?
«Нет, на него это непохоже, — тут же отбросил Прокоп пришедший в голову вариант. — Андрей не умел действовать тихой сапой. Тут кто-то другой… Но кто?»
Лужок, что возле Ганны Карпенковой, пестрел пером и гусиным пометом. Ни калитки, ни плетня у вдовы не было. Хочешь — заходи, хочешь — заезжай возом или машиной. Вдоль огорода пролегал неглубокий ров, поросший сорняками, — вот и вся огорожа. Да еще в конце усадьбы — рядок молоденьких осин вперемежку с вишнями.
Хозяйки ни во дворе, ни в огороде не было видно. Под сараем лежали свежие сосновые бревна («Кубометра три…» — прикинул Прокоп). Строиться, что ли, вздумала? Ах да: Верка, считай, на выданье. Стало быть, вроде приданого Ганна готовит.
Ангел обследовал ствол ближней яблони — сад был напротив хаты, в другом конце двора, — обрызгал и подался в картошку.
Пригнувшись, Прокоп шагнул в полуоткрытые сенцы, откуда с кудахтаньем, оглушительно хлопая крыльями, вылетела курица. На шум из каморки вышла Ганна со стареньким решетом в руках. В нем — пригоршни две зерна.
— Добрый вечер!
— Доброго здоровья! — ответила хозяйка, настороженная и недоуменная: «Зачем пожаловал?»
Ганна, баба рослая, нескладная и вся какая-то аляповатая, жила с младшей дочкой Верой, окончившей в этом году десятый класс. Старшая дочь работала на селекционной станции, имела там свой дом и семью.
— Как живешь, Ганка?
— А какая у вдовы жизнь? Как бурьян при дороге: топчет всякий, кому не лень.
— Ну, не прибедняйся. Строиться надумала?
— Теперь все строятся.
— Не все. Я вот, к примеру, и не собираюсь. Хотя давно бы мог.
— Ты у нас особая статья.
— Это почему же особая?
— Да так… Заходи в хату, раз уж пришел.
— Нет, ни к чему. Некогда.
— Ну, как знаешь.
Ганна вышла на порог, позвала кур и сыпнула зерно из решета.
— Собаку у меня убили, — сказал Прокоп хмуро. — Возле каменьев, напротив Янчуковой клети лежит. Не знаешь кто?
— Не знаю. А если б даже и знала — все равно не сказала бы.
— Все еще обижаешься?
…Тихо пошумливает кукуруза, пробежит по ней слабый ветерок и угаснет, а где-то опять лопочет лист, сонно и нежно. Можно стоять и часами слушать, как она шумит. У края ее, на склоне, где выступают замшелые гранитные плиты, сиреневый и фиолетовый разлив чебреца.
