Ганна молча повязывает голову платком, смотрит исподлобья, недобро смотрит.
— Дети у меня, — разжимает пересохшие шершавые губы. — Вечерю сварить не на чем.
— У всех дети. И все я понимаю, а только если попалась — тут уж у меня закон железный: не пропущу. Или, может, у тебя ордер есть? — ехидничает Прокоп.
— Нету у меня ордера, — вздыхает Ганна. — Была у Демешка — так не дал. У него снегу среди зимы не выпросишь. А солома-то все равно гнилая.
— Ну, словом, тащи назад, и весь тут разговор. А не то в сельсовет поведу. Кто еще с тобой был?
Ганна говорит правду: и то, что была, должно, у председателя, и то, что солома вся прелая — есть ее скотина не станет, и то, что нужда погнала бабу в поле — все это верно. Может, отпустить, леший ее дери? Насчет вечери и детишек голодных, может, и загнула, а может, и нет. Конечно, объездчику расслабляться никак не положено, потому как сегодня одну отпусти, а завтра сколько их припрет сюда?
— Чуешь, кто с тобой был?
— А ты мне до ср…! — неожиданно взрывается Ганна, и с лица ее мгновенно схлынула кровь. — Понял? Вот принесу, вечерю сварю да детей накормлю, а там хоть в тюрьму!
Прокоп несказанно удивлен. Чего это она взбеленилась? Не соображает, что ли, с кем говорит?
— Глупая ты женщина, Ганна, — растолковывает, разминая в пальцах папиросу. — Вечерю, положим, сготовишь и на примусе. Меня не разжалобишь. Если уж Прокоп сказал «нет», тут уж криком кричи, головой о землю бейся — не поможет. Так что давай по-доброму: неси назад и ступай с богом. Не то — сама знаешь… Или, может, ты забыла, что я старший объездчик?
— Старшая собака ты! — кричит Ганна с пеной на губах. — Тем, которые подмагарычат…
— Врешь, ведьма поганая!
— …можно возами возить, а если у меня муж голову на войне сложил… заступиться некому — так тут ты герой! Тащила, надрывалась… А чи я не заробыла этой вязанки, будь она проклята! Пиши акт, что хочешь пиши. Докладывай куда хочешь, тебе это не впервой. А полезешь с кулаками, я тебе, паразиту, глаза выдеру! Вот клянусь, чтоб мне с этого места не сойти! А если надеешься, что чарку тебе поднесу, так вот тебе!
Ганна сунула Прокопу крупную узловатую дулю, затем, не мешкая, потуже затянула веревку, и, тужась, подняла вязанку, подкинула, поправляя, тощим задом. Потащилась по просеке, оставляя след из редких соломинок.
Прокоп поехал сзади.
— Ну, неси, неси, дурья башка! — приговаривал. — Плохо ты, видать, знаешь Прокопа. «Собаку» я тебе еще припомню, Ганка! А ты можешь доказать, что Прокоп продавался за пляшку горилки? Не можешь, сука, не было такого! Не было, слышишь, подлая баба! Ладно, неси…
— Да уж понесу — думаешь, испугаюсь?
Так они и двигались: впереди Ганна с вязанкой, за ней — Прокоп верхом. Коса, похоже, нашла на камень. Семью погибшего фронтовика надо бы уважить — это Прокоп и умом и душой понимал, потому что сам фронтовик, и ранения, и контузию имел. Будь у бабы хоть какая-нибудь обходительность, уважил бы, черт с ней, переломил бы себя. Ну а коли на характер пошло — тут уж никакой номер не пройдет!
Вот уж и кукуруза кончилась. Дальше — неширокий выгон, толока, а там до крайних хат рукой подать.
Ганна не оборачивалась, неудобно было, слышала лишь шаги коня, сап и пофыркивание. Нехай едет, дьявол плешивый! Ей бы лишь до двора добраться, а там что будет!
Возле канавы, пролегавшей, как обычно, вдоль огородов, остановилась, переменила руку, поправила веревку, немилосердно резавшую в плечо. Осталось пройти через картошку по тропке, затем немного проулком — и Ганна дома. «Может, отстанет-таки, — размышляла. — Не каменное же у него сердце! А за вязанку, врешь, в тюрьму не посадят!»
Ганна перебралась с трудом через ров, аж в глазах потемнело, пока выкарабкалась наверх, и тут же учуяла запах дыма. «Кабана, должно, Матвей, смалит в огороде, — мелькнуло в уме. — Только с чего бы это на ночь глядя?» Еще через несколько шагов она ощутила вдруг тепло на плечах и спине, и тут только ее осенила догадка: может, Прокоп?.. Ганна уронила вязанку.
Солома горела. По ту сторону рва сидел на коне объездчик, свесив по привычке ноги на сторону. Щурился, в усмешке кривил губы: что, взяла? Вспомнила угрозу: «Неси, неси, дурья башка!» Значит, он уже тогда решил, что подожжет. А она перла, надсаживалась, глаза на лоб лезли…
Ганна хватала воздух перекошенным ртом, в бессилии яростно грозила жилистым мужским кулаком, не могла вымолвить ни слова от тяжкой неслыханной обиды. Опомнившись, потянула за веревку. Вязанка рассыпалась, повалил густой шелковистый дым.
Давно то было…
Прокоп присаживается на корточки у порога, упирается спиной в дубовый косяк, закуривает. Холщовую торбочку с пустой, из-под молока, бутылкой положил рядом.
— Обида та хоть и былью поросла, — говорит Ганна из сеней, вешая решето на колышек, — а забыть не могу. Век прожила, а такого не видела. Если б фашист какой над бабой беззащитной измывался…
