– Это круто, конечно, за рубежом учиться… Родители будут гордиться, говорить об этом всем. А обо мне они вообще подумали? Я вообще хотел одиннадцать классов закончить. А тут навалились эти… репетиторы долбанные, и с Тусей все пошло по одному месту… И врал ей, потому что боялся сказать… Игнорил ее последние полгода, не тусил так часто с ней, как раньше… Хотя, если подумать, я ведь ей ничего не должен, ничего… Раньше мы кайфовали от стрит-арта. Это ведь я ее стрит-артом заразил…
Заразил – подумал я. Как будто какой-то страшной болезнью. А это и есть болезнь, если отдавать ей всего себя полностью.
– А сам я рэпчик слушал и даже писал тексты про любовь, комиксы всякие читал про родословную хип-хопа, и вот там я и прочел про граффити. У меня с учебой всегда хрень полная была, это только за последние полтора года все выровнялось, благодаря репетиторам. А тогда у меня были двойбаны и тройбаны по всем предметам, хотели даже переводить в другую школу, прикинь?
Я кивал, слушал его дрожащий голос и все никак не мог понять, как же он тогда так уверенно говорил голосовое. И не подумаешь, что у него там внутри бурлило. Да ему надо идти в театральный! Умеет прятать свои эмоции.
Я решил прервать его монолог и все же спросить:
– Ну почему ты тогда не останешься? Это ведь только от тебя зависит.
– Нет, не могу. Так будет лучше, – ответил он.
И больше мы к этой теме не возвращались. Как будет лучше? Да вообще, кто может это знать? Я вот три дня назад даже представить не мог, что моя жизнь так перевернется. И ответить на вопрос, лучше это или хуже, я тоже не могу. И потом, почему кто-то должен решать что-то за нас? Родители, учителя, правительство – они все пытаются навязать нам свой выбор, как нам жить дальше, какое мнение иметь о прочитанных книгах, какую выбрать профессию, чтобы принести пользу своей стране. Бесит! Мне повезло, что мои родители не давят на меня в плане будущего. И я не позволю им это делать.
– Кулек, – решил я не медлить и спросить напрямую, – почему ты отправил Тусе голосовое и не сказал все лично?
Он, не раздумывая, ответил мне шепотом:
– Боялся.
– А если бы ты сейчас с ней встретился, сказал бы все это в глаза?
И снова шепотом:
– Да.
– Так сделай это сегодня же!
Я взял его за руку и хотел было потащить вниз с этой крыши. Но он остановил меня.
– Я все ей сказал. Это вообще не твое дело. Тему закрыли. Хватит.
Я понял, что проигрываю. Его не сдвинуть с места. Нужно идти на крайние меры. Я сбивчиво рассказал ему обо всех подробностях того вечера. Когда он слушал, его лицо два раза передернулось, шрам над бровью стал будто бы острее. Он поджал под себя ноги и выплюнул жвачку с крыши.
– Кулек, из-за тебя, из-за твоего гребаного голосового сообщения могла оборваться ее жизнь, – пытался достучаться я. – Ты понимаешь это? Я видел, как она истекала кровью. Я вызвал скорую, и хорошо, что она приехала быстро. Что ты молчишь? Это ты виноват, ты, ты, ты! Во всем, Кулек!
Я схватил лежащий рядом рюкзак и выбросил его вниз.
Я плакал. Плакал как ребенок. Это была истерика. Истерика, которую можно остановить, только умывшись холодной водой. Воды не было. Она была в рюкзаке. Рюкзак лежит мертвым внизу на асфальте. Как Туся тогда на Покровке. Но к нему никто не прибежит и не спасет его.
Я стоял возле выхода с крыши. Я мог уйти в любую минуту. Я хотел скорее свалить из Апрелевки домой. Я не хотел, чтобы бит снова стучал в моей голове отбойным молотком, – боялся, что вот-вот начнется, но нет. Этого не было.
– Кулек, если ты мужик, ты придешь к ней в больницу и извинишься перед ней. Она умирает. У тебя последний шанс. Тебе с этим жить потом, Кулек.
Да, я наврал, но теперь уже поздно, пленку не отмотать назад.
Долгая пауза. Кулек сидит неподвижно, без эмоций. Даже на выброшенный рюкзак никак не отреагировал. Как будто у него внутри лампочка перегорела или батарейка села.
– Какая больница? – спросил он меня.
– Двадцать седьмая. Травматология.
– Ок.
Я резко открыл люк, так что голуби вспорхнули и разлетелись в разные стороны, и ушел с крыши. Я не хотел смотреть ему в лицо. Я не хотел называть его Кульком. Кулька больше не было. Он остался там внизу, на асфальте. Здесь на крыше есть Никита. Он приедет в больницу, я уверен.
Какие же мы с ним сопляки и слюнтяи.
Туся сильнее нас.
Как там она?
Бэнкси, я так много сплю,
Что мне кажется, я пропускаю что-то важное.
В больницу днем приходил Ник.
Кулек.
Я сама не видела его.
Повторяю, я спала.
Соседки по палате мне сказали.
У него был такой вид, как будто я уже умерла.
Он сел рядом с моей кроватью.
Девчонки подслушали, что он мне говорил.
Бэнкси, представляешь, он даже плакал…
WHAT?
Я сначала не поверила,
Но девчонки показали мне фото,
Они втихую его сфоткали.
Я его не узнала даже.
Прическу поменял, волосы назад зализал.
В рубашке,
Типичный такой студент международного колледжа.
Ты знаешь, Бэнкси…
У меня почти не осталось обиды на него.
Только обида и злость на саму себя,
Что я была самовлюбленной дурой.
Что я приклеилась к нему, как рыба-прилипала.
И постоянно чего-то требовала.