Я поднимался по ступеням. И думал, кто мог это написать. Наверное, кто-нибудь, кто завидовал им. Какая-нибудь девчонка, которая была по уши влюблена в Кулька, а он ее не замечал. Такие, как он, нравятся девчонкам. Я смотрел вокруг и хотел увидеть похожую запись, еще какое-нибудь напоминание о Тусе, даже представил, что на почтовом ящике написано: «Луи + Туся = …» Фу, еще маршмэллоу не хватает. И вообще, у меня ведь есть свое имя. Ваня. И оно мне нравится. Луи. Так можно назвать смешного персонажа из какого-то комикса, который вечно впутывается во всякую дичь.
Мы дошли до пятого этажа. На четвертом кто-то открыл дверь, и мы услышали собачий лай. Собака лаяла на весь подъезд, и эхо отдавалось от стен.
– Овчарка соседская, – сказал Кулек. – Бешеная.
– Понял, – сказал я. Не стал уточнять, точно ли она бешеная. Слышал, что, если тебя укусила такая собака, надо ставить потом сорок уколов в живот.
Кулек открыл щиток – там, где электросчетчики. И достал оттуда ключ.
– По-быстрому только! А то тащился за мной, когда бежали.
Кулек, конечно, быстрее меня бегает. Но я тоже не лох какой-то, хотя, сказать правду, он прав, конечно. Меня поэтому на футбике нападающим не ставят.
Мы поднялись по металлической лестнице. Кулек открыл проход на крышу, и я увидел синий квадрат безоблачного неба.
– Это у тебя в первый раз, да? – спросил меня Кулек.
Я смутился. Я даже не знал, о чем он конкретно спрашивает. За эти дни столько всего произошло, что было для меня впервые. И вопрос такой странно было от Кулька услышать, как будто из книжки.
Кулек достал из рюкзака жвачку. Я сначала думал, что он сигареты достать собирается. Мне почему-то казалось, что Кулек должен курить, а он жвачку достал и меня угостил. Сладкая мята. Моя любимая. Странно это как-то все.
– Не хочешь, не отвечай, – говорит.
– Ты о чем спрашиваешь? – уточняю я.
– Втюрился в первый раз, да?
Я сразу краснею, за одну секунду. И во рту сразу сухо так стало, и голос не слушается. Прочищаю горло, хочу ответить, что нет, что ты, Кулек, да у меня таких, как Туся, полно, все за мной бегают, пишут мне любовные записочки, валентинками задаривают…
Но я отвечаю только:
– Да.
И снова краснею. Как будто по куску вторым слоем прошлись, чтобы ярче стало.
– Ну тогда все ясно, – говорит Кулек.
И мне непонятно, что это там ему ясно. Он вообще должен молчать сейчас, это я должен говорить. Свое он уже сказал. Ему бы только извиниться и валить уже в свой Мюнхен. Больше от него мне ничего не надо. Но я не могу ему это сказать.
Мы сидим на крыше, прислонившись к перегородке. Я сначала боялся улететь вниз, но Кулек сказал не ссать. Он всегда здесь сидит, и я снова доверился ему, и снова мне это показалось странным. И еще я подумал, что классно, наверное, свои куски и теги писать на крыше, в таких труднодоступных местах. Но ведь здесь их никто не увидит. Эта крыша была чистая, только повсюду голубиный помет, в который я боялся вляпаться. Еще школьные стулья без спинок валялись, сцепленные между собой, как звенья цепи ДНК, и ковер с рисунком, как с картины Репина, где Грозный сына убил, тоже весь зачуханный и обделанный голубями. А рядом с ковром маленькая береза выросла, как она тут на крыше оказалась?
– Ты, короче, там оберегай ее. Если она тебе нравится, в обиду не давай, понял?
Это он мне еще будет наставления давать? Как будто бы я без него не знаю, что мне делать. Но я отвечаю ему:
– Хорошо, конечно.
Он жует жвачку, быстро так, как кролик, который траву ест. И я вижу его скуластую щеку. Он уже, наверное, бреется. У меня над верхней губой начали расти белые усики, они меня люто бесят. Я как раз собирался купить себе бритвенный станок.
Вокруг нас летали голуби. Их громкое воркование успокаивало. И мне почему-то казалось, что мы с Кульком никакие не враги, а даже друзья. Мы сидели с ним как будто братья, сидели и молчали. Он старший, я младший. И нам понятно все без слов. Наверное, так оно и есть. Мы без слов все понимали. Он как будто бы мне эстафету какую-то передал, если вообще так можно сказать. Передал мне Тусю. Это все по-дебильному звучит, знаю. Туся не предмет, чтоб ее передавать. А живой и дорогой мне уже человек. И у меня почему-то не осталось ни капли злости на Кулька за то, что он так подло с ней поступил. Я понял, что он просто струсил. Он просто убежал, как сегодня от этого мужика в депо.
Мне сначала показалось, что он подавился слюной, потом, что засмеялся чему-то, а потом я увидел, что он чуть ли не плачет, но пока нет слез. Только голос изменился, стал мягче, без привычной трещины. Сейчас он мне уже не казался таким взрослым, как раньше. Теперь он подросток – такой же как я.
– Батя с мамой убеждают меня, что это пройдет… – он говорил и нервно кусал обветренные губы. – Ну типа поживу там, поучусь, заведу знакомства… А я думаю, если я здесь не завел эти знакомства, как там будет… в чужой стране? А?
Я ничего не отвечал ему. Он продолжал говорить так, как будто хотел сам себя в чем-то убедить, но у него не получалось.