– Вряд ли он хоть раз слышал это слово. Как бы то ни было, нас интересует не содержание его памфлета, а форма. Я имею в виду рукопись. Да-да, ту самую бумагу, на которой он писал чернилами, реальный физический объект. – Сэр Колин сделал паузу, чтобы восстановить дыхание. – Все началось с проповеди, которую Макберни в том же году прочел своей пастве. Она имела немалый успех – людям понравилось, пошли слухи, его просили о новых проповедях, и он не отказывал. Вскоре Макберни стал, если можно так выразиться, звездой среди священства. И тут его осенило: можно ведь действеннее распространять Слово Божие, да вдобавок заработать пару фунтов на стороне. Он же все-таки был шотландцем. Почему бы не собрать накопившиеся проповеди в книгу и не продавать ее по шиллингу за экземпляр? Вышла приличных размеров рукопись, и наш пастырь отправил ее в Глазго печатнику, бравшемуся за мелкие заказы, а потом раскидал тираж по церквям и книжным лавкам. И снова ему сопутствовала удача. Популярность книги все росла, автор разбогател и – внимание, это моя любимая часть истории! – оставив кафедру проповедника, удалился в сельскую глушь, дабы предаться чревоугодию, распутству и подагре. Но и там он пописывал душеспасительные брошюры, когда не валялся в постели с местной шлюхой, а то и с двумя.
– Похвальное рвение, – вздохнул Бэзил.
– Мы тоже так считаем, – кивнул адмирал.
– Так вот, самый первый экземпляр каким-то образом добрался до Кембриджской библиотеки и осел в тамошней коллекции редких книг. Этот манускрипт, собственноручно написанный пастырем – собрание его проповедей, – был доставлен курьером в печатню «Кармайкл и сыновья», по адресу: Глазго, Мидлсекс-лейн, четырнадцать, – первого сентября тысяча семьсот шестьдесят седьмого года для тщательного воспроизведения в виде книги. Сохранилась квитанция с подписью Кармайкла, а на титульном листе карандашом написаны указания его сыну, который занимался печатью. Поскольку манускрипт является оригиналом, он представляет собой чрезвычайную редкость, что делает его исключительно ценным. Именно уникальность рукописи привела в восторг кембриджского библиотекаря, откровения и наставления Макберни здесь ни при чем. Бэзил, вы слушаете меня?
– Слушаю, сэр, но не понимаю. Не могу взять в толк, почему это должно интересовать руководителей разведслужб, не говоря уже о такой мелкой сошке, как Бэзил Сент-Флориан. Может, вы считаете, что знакомство с этой книгой благотворно скажется на моем нравственном состоянии? Мое нравственное состояние, безусловно, нуждается в улучшении, но, полагаю, любое Евангелие справится с этим не хуже, чем опус преподобного Макберни.
– Бэзил, дело всего лишь в том, что с помощью этой книги можно разоблачить изменника. Вы что-нибудь слышали о книжном коде?
Отчего-то в Англии распространилось заблуждение, будто бы в оккупированной Франции царят тоска и ожидание неизбежной гибели. Будто бы вся она стала серой, как немецкий мундир, и завоеватели чеканят гусиный шаг на улицах и площадях и с покоренным народом обращаются хуже, чем монголы и гунны, по малейшей прихоти своей порочной натуры, а зачастую просто от скуки расстреливая пачками ни в чем не повинных обывателей. Будто бы тишину поминутно разрывают истошные вопли мучеников, истязаемых в бесчисленных гестаповских застенках. Будто бы всюду гремит «Хорст Вессель» и на каждом доме нагло полощутся огромные красные флаги с черной свастикой. Будто бы на полях гнут спину затерроризированные пейзане, в городах трясутся от страха ограбленные буржуа, гражданские институты лежат в руинах и даже прохожие исчезли с улиц.
Бэзил знал, что это неправда. На самом деле жизнь в оккупированной Франции бьет ключом. Вскоре после немецкого вторжения она вернулась в прежнюю колею. И даже лучше того, страна получила огромный рынок. Французы вовсе не чувствовали себя порабощенными. В витринах фрукты, овощи, мясо, вино – всего вдоволь, даже в избытке, пусть и по завышенным ценам. На улицах толпы гуляк. Возможно, с ходом войны картина изменится, но пока что она радует глаз. Сопротивление, чисто символическое, держится лишь на радикалах из студенческой, профессорской, богемной и коммунистической среды, то есть на тех, кто при любой власти не ладит с обществом. Просто теперь от них есть какая-никакая польза – то снесут ничего не значащий мост, то взорвут рельсы, которые через пару часов будут благополучно заменены. Если не считать этих мелких эксцессов, Франция живет как у Христа за пазухой.
У этого счастья было две причины. Первая: сколько бы солдат ни маячило на перекрестках, сколько бы танков ни раскатывало по улицам, они не мешали французам оставаться французами. Защищенные чрезвычайно высокой самооценкой, французы презирали немцев, считая людей в фельдграу кем-то вроде туристов нового образца, пусть и не слишком хорошего. («Красное вино вместо аперитива?! Mon Dieu![56]») Да и не так уж много нацистской свастики вывешено на фасадах.
