У Боха зажглись глаза. Это же настоящий клад! Тут орденом пахнет! Повышением в чине! Он мигом представил себя в образе оберштурмбанфюрера Боха. Низкорослый толстяк, получивший от мускулистых однокашников кличку Гретель, мигом поднимется в чине! Они еще пожалеют, что завязывали узлом его кальсоны!
– В случае удачного завершения операции задержанного передать СС для допроса. Махт, предупреждаю: если понадобится, я полечу в Берлин. Вздумаешь препятствовать работе СС – узнаешь, какими бывают последствия.
Известно какими. «Русские танки! Дистанция триста! Заряжай! Огонь по команде!» – «Герр майор, я их не вижу! Снег слепит, пальцев не чувствую, панорама заиндевела!»
Хотя наглая кража произошла у полковника на глазах, он ничего не сказал, да и вообще никак не отреагировал. Видимо, его разум, слишком увлеченный воспоминаниями о восхитительных событиях 1912 года, в частности о первом одиночном полете, был не способен обрабатывать новую информацию. Преступление, свидетелем которого стал полковник, не могло иметь ничего общего с замечательным французским другом, считаные минуты назад внимавшим ему с восхищением и глубочайшим уважением и, без преувеличения, боготворившим его, как эпического героя. Увиденное не укладывалось в шаблоны восприятия, и поэтому сознание временно отказалось от него в пользу других удовольствий, а именно предстоящего рассказа о полковничьих приключениях в Великой мировой войне, о том, как он – вы не поверите! – пожимал руку самому Рихтгофену, и о крушении, в котором его собственная левая рука навсегда лишилась подвижности. Случилось это в 1918-м, и, по счастью, он сумел перелететь через линию фронта с изорванным в клочья хвостом и рухнул вблизи своих траншей. Одна из его любимых историй.
А потому он лишь вежливо кивнул французу, и тот кивнул в ответ с таким видом, будто ничто на свете не могло его обескуражить.
Поезд с ревом гудка и свистом пара уже втягивался в вокзал, тормозил, тяжко содрогаясь.
– Ах, Париж! – сказал полковник. – Между нами, месье Пьенс, мне он куда больше нравится, чем Берлин. А жена вообще от него без ума. Она так ждала моего отпуска!
Немцы и французы покидали вагон вместе, без суеты и на платформе обнаруживали, что придется иметь дело с охраной. Вход в здание вокзала был перекрыт, вдоль платформы стояли цепью солдаты полевой жандармерии и СС, с автоматами в руках, покуривая, но при этом внимательно разглядывая прибывших. Вдруг охранники закричали, что немцам надлежит двигаться влево, а французам вправо. Справа несколько мрачных мужчин в фетровых шляпах и мешковатых плащах проверяли паспорта и дорожные пропуска. Немцу достаточно было махнуть увольнительной, поэтому левая очередь продвигалась гораздо быстрее.
– Ну что ж, месье Пьенс, здесь мы с вами расстанемся. Удачи вашей сестре с лечением, – надеюсь, в Париже она поправится быстро.
– Я в этом абсолютно уверен, полковник.
– Адью.
Полковник поспешил вперед и исчез на просторе за воротами. Очередь, в которую встал Бэзил, еле тянулась, хотя была гораздо короче немецкой. Каждого прибывшего люди в штатском проверяли с истинно германской педантичностью: вчитывались в документы, сравнивали лицо с изображенным на фотографии, обыскивали все места багажа. Казалось, этому не будет конца.
Что же делать? Спрыгнуть на пути, добраться под платформой до ограды, перелезть через нее? Невозможно: очень уж много немцев сюда пригнали. И под поезд не нырнуть, слишком узка щель между ним и платформой.
Бэзил отчетливо представил себе печальный финал: немец заметит несходство со снимком, задаст пару вопросов и сообразит, что приезжий даже не читал предъявляемых документов. В ходе неизбежного обыска будут найдены пистолет и фотоаппарат, и разоблаченный шпион отправится в камеру пыток. Единственный выход – проглотить капсулу с ядом, но успеет ли Бэзил ее достать?
С другой стороны, при отсутствии вариантов даже легче – не надо ломать голову над выбором. Все, что в его силах, – вести себя предельно нагло, излучать уверенность. Глядишь, и пронесет.
Махт следил за очередью, Абель проверял документы и всматривался в лица. Бох тем временем создавал театральную атмосферу, принимая героические позы, чему способствовали черный кожаный плащ и мимика круглой пухлой рожицы, долженствующая изображать властность и компетентность.
Восемь. Семь. Шесть. Четыре…
И вот перед ними сухощавый, атлетически сложенный детина. Он не может быть секретным агентом: слишком броская внешность. Такой всегда в центре внимания, и этот тип, похоже, привык ловить на себе заинтересованные взгляды. Правда, за англичанина сошел бы, у него так называемый имбирный цвет волос. Но и у французов хватает генетического материала этой масти, так что рыжие волосы и пронзительные глаза – не более чем стереотип, вроде хваленых арийских признаков у немецкой нации.
– Добрый вечер, месье Веркуа, – сказал Абель по-французски, изучив документы и вглядевшись в лицо. – Что вас привело в Париж?
– Женщина, лейтенант. Старая история, ничего оригинального.
