Бэзил полез в карман, убедился, что девятимиллиметровый браунинг на месте. Потянулся к лодыжке, надеясь… нет, молясь, чтобы фотоаппарат пережил падение. И не обнаружил его! Утрата была такой чудовищной, что просто не уместилась в сознании. И хорошо, потому что она оказалась мнимой. При падении пластырь ослаб, но не сорвался с ноги, и драгоценная «Рига-Минокс» всего лишь сдвинулась. Нащупав алюминиевый корпус, Бэзил счастливо вздохнул и переправил фотоаппарат в карман брюк, а браунинг засунул сзади за ремень. Затем сосчитал до трех и встал.
Оказалось, что одежда изорвана, а левая рука так жутко распорота, что ее не разогнуть. Под дешевым полосатым габардином ныло разбитое колено. Но больше всего досталось спине, – должно быть, Бэзил приложился к валуну или ветке. Чувствовалось, как там зреет отек. Несколько недель мучений обеспечено.
Бэзил повращал корпусом вправо-влево – будто осколки стекла в боку; должно быть, сломаны ребра. Досталось так досталось. Но есть и хорошая новость: он не погиб и не утратил способности передвигаться.
Вспомнился разговор с попутчиком, лопухом из люфтваффе. «Моя эскадрилья – в миле от железной дороги, сразу за городом. Мы прекрасно обжились. При первой же возможности, месье, пожалуйте в гости, я устрою вам экскурсию. Была убогая воинская часть в дремучем захолустье, а теперь там настоящий немецкий городок, с канализацией и гудронированными дорогами, даже с эстрадой для летних концертов. Мои ребята – лучшие из лучших, и доказательство тому – рекордный счет сбитых английских бомбардировщиков».
Железнодорожный путь тянулся с юга на север, а стало быть, аэродром был в миле от него или чуть дальше. Туда-то и направился Бэзил, пробираясь между деревьями и кустами. Впрочем, лесок был вполне ухоженным, вдобавок у Бэзила восстановилось ночное зрение, как ни препятствовала этому боль в голове и спине. Походка – как у чудовища Франкенштейна, зато не было сомнений, что он двигался в верном направлении.
А вскоре Бэзил услышал рокот приближающегося к нему небольшого самолета и окончательно убедился, что находится на правильном пути.
В небе скользил «шторьх», мотор частил, как сердечко колибри. Непропорционально громоздкое шасси и неповоротливость на земле не мешали этой машине летать с изяществом аиста. Махт держал высоту четыреста пятьдесят метров и шел по компасу почти точно в Канне. По пути Махт совершил посадку на большой базе люфтваффе – дальность полета «шторьха» составляла триста километров, до Брикебека могло не хватить топлива. Возвращаться гауптман планировал этим же маршрутом, с дозаправкой. Уж кому, как не летчику-асу, знать, что небо не прощает ошибок.
Курс на запад, дроссель полностью открыт, скорость сто семьдесят пять километров в час – очень скоро впереди покажется НЯГ-9. «Шторьх» – великолепная машина, легкая и надежная. Ей самой хочется летать, не то что аэропланам Великой мировой войны, слишком громоздким и маломощным, – этим, похоже, куда больше хотелось разбиться. Какого труда стоило удерживать их в воздухе! А «шторьх» мог бы целые сутки не приземляться, если бы позволял объем топливного бака.
В полуоткрытое плексигласовое окно врывался студеный воздух. Пилот и пассажир мерзли; разговаривать не хотелось. Впрочем, последнее Махта вполне устраивало – сосредоточившись на управлении, он наслаждался полетом. Любовь к небу не угасла в нем за годы, прошедшие с той войны.
Внизу стелились французские поля и леса – не сказать, что совсем темно, но детали ландшафта неразличимы. Это не имеет значения, опытного пилота приборы не подведут. Часы подсказали, что самолет входит в авиапространство НЯГ-9. Махт взял гарнитуру рации, несколько раз щелкнул тангентой и произнес:
– «Антон», «Антон», это «Берта-девять-девять», как слышите?
В головных телефонах раздался треск, затем голос:
– «Берта-девять-девять», это «Антон». Слышу и пеленгую. Слегка отклоняетесь к юго-западу, примите на несколько градусов севернее.
– Отлично. Спасибо, «Антон».
– Когда услышу вас над головой, подсвечу полосу.
– Хорошо, хорошо. Еще раз спасибо, «Антон».
Махт скорректировал курс и спустя минуту был вознагражден вспыхнувшей на земле узкой буквой «V». Еще через несколько секунд между ее крыльями в темноте прочертилась длинная линия посадочной полосы. Он понемногу опустил дроссель, услышал, как упали обороты двигателя, увидел, как скорость снижается до семидесяти пяти, потом до шестидесяти пяти, мягким нажатием на ручку управления наклонил самолет вниз, вошел в освещенный клин и увидел траву по бокам широкой гудронированной взлетно-посадочной полосы, проложенной с расчетом на большие двухмоторные Ме-110. Затем убавил подачу топлива еще больше и приземлился; тряска при этом была едва ощутима.
