– Вот и хорошо. Мы подберемся к агенту и подождем, пока он не сделает свой ход. Парень не дальше чем в четверти километра от нас. Дожидается, когда уедет машина и разленившиеся дежурные на вышке прекратят наблюдать за полем. Тогда он рванет к самолету…
– И встретит там нас.
Бох вынул парабеллум из кобуры.
– Герр гауптштурмфюрер, ради бога, спрячьте оружие, вы меня нервируете.
Бэзил двинулся вперед. Трава была слишком низкой, чтобы служить прикрытием, но территория не освещалась – вряд ли с вышки обнаружат ползущего человека. План выглядел просто: незамеченным добраться до стоянки и встать так, чтобы самолет заслонял его от наблюдателей. Не ахти какое укрытие, но у бинокля узкое поле обзора, к тому же темно. Есть надежда, что расслабленный офицер отбывает будничное дежурство вдали от пылающих фронтов и радуется, что его не отправили за пару километров отсюда – ловить на станции какого-то сумасшедшего шпиона.
Конечно, боль не отпускала. Она пульсировала в спине, в ушибленном бедре, по-прежнему давала о себе знать между глазами; горели раны на руке и колене. Бэзил загребал траву, как пловец – воду, и рывками продвигался вперед. Страх придавал ему силу, которой иначе было бы негде взять. Тяжкое, судорожное дыхание заглушало все ночные звуки. Так он полз, казалось, целую вечность, не смея поднять голову. Словно плыл через Ла-Манш: взглянешь вперед, увидишь, как далеко от тебя берег, и отчаешься до него добраться.
В памяти возникали образы прошлого, представая в неожиданных ракурсах, отчего казались лишенными смысла… хотя не совсем. Бэзил едва помнил мать, а отца ненавидел. В семье он был младшим – еще до его появления на свет братья успели обзавестись друзьями и увлечениями. Вспомнились и женщины, с которыми он был близок, но это не наполнило его гордостью и торжеством, а вызвало тоскливые мысли о людской порочности, о разочаровании, поровну разделенном им с каждой подругой. И о врожденной неспособности хранить верность женщине, даже той, в которую влюблен. Если честно, он вел совершенно бесцельную жизнь, пока не пошел служить короне. Эта служба отлично подходит Бэзилу с его авантюрным и жестоким характером, с его острым и быстрым умом. Он мастер хитрить, обманывать, принуждать, манипулировать и даже убивать; подобные поступки не доставляют ему никаких моральных неудобств. Впервые он лишил человека жизни в 1935-м: это был коррумпированный инспектор малайзийской полиции. Запомнился прыжок массивного «уэбли» в руке, и запах кордита, и падение жертвы – как же странно она выглядела, беспомощно поникая под властью гравитации. Бэзил думал, что будет куда труднее, а оказалось – сущий пустяк. Возможно, и его собственная гибель, случись она через несколько минут, или дней, или недель, или в следующем году, или еще через год, станет безделицей для его убийцы – какого-нибудь солдатика из Ганновера, вслепую прочесывающего лес автоматными очередями.
Что ж, чему быть, того не миновать. Бог войны Марс, блистательный и грозный, играет по своим подлым правилам. Он пожирает всех подряд, и никто, кроме него, не остается в выигрыше, что бы ни утверждали потом лжецы, называющие себя историками.
Трава кончилась, Бэзил добрался до твердой обочины взлетки. Можно оглядеться. До маленького самолета – меньше пятидесяти метров; задрав к небу нос, он стоит на своем шасси, до нелепости высоком.
Надо подбежать, забраться в кабину, завести мотор, раскрутить винт, убрать тормоза. Машина покатит вперед, вырулит на полосу, разгонится, оторвется от земли – и понесет пилота прямо на север. Уже на рассвете он будет в Англии.
«Пятьдесят метров, – подумал Бэзил. – Всего-то-навсего. Последний бросок – и я спасен».
Он подобрался, сосредоточился. «Пистолет при мне, камера в кармане, кругом – ни души». И спохватился: предусмотрено не все.
Бэзил полез в нагрудный карман, пошарил пальцами. Нашел. Вынул маленькую капсулу – несколько кубиков чистого стрихнина в карамельной оболочке – и угнездил во рту, между губой и челюстью. Один укус – и ты в Нетландии.
– Гляди! – шепнул Бох. – Это он! Вон там, около взлетной полосы.
Они стояли на коленях во мраке, у ближайшего к «шторьху» ангара. Махт увидел англичанина; тот явно готовился действовать.
«Представляю, как ты вымотался, несчастный ублюдок, – подумал сыщик. – Пятые сутки на оккупированной территории, столько раз побывал на волосок от провала, и спасали тебя лишь дерзость и блеф. Даже отсюда видно, что твой двубортный костюмчик превратился в лохмотья».
– Пустим его в кабину, – сказал Махт. – Он займется управлением, и ему будет не до осторожности. А мы аккуратно подойдем с хвоста, под прикрытием фюзеляжа.
– Ясно. Согласен.
– Вы остаетесь в стороне, чтобы держать его на мушке. Я набрасываюсь на него и сую ему в рот вот это, – Махт показал кусок резинового шланга, – чтобы он не проглотил яд. Потом надеваю наручники, и дело в шляпе.
