Тот, за кем они следили, отделился от кромки травяного поля. Это был бег атлета, регбиста: прыжки мощные, корпус наклонен – спортсмен привык уворачиваться от противников. Миг – и он возле «шторьха». Рывком сдвигает фонарь, запрыгивает на сиденье.
– Пошли! – скомандовал Махт.
Ловцы покинули свое укрытие и быстро зашагали к самолету. Возле хвоста Бох взял парабеллум на изготовку и повернул влево, чтобы поравняться с кабиной и держать ее под прицелом. Махт тенью скользнул справа вдоль фюзеляжа, на корточках подкрался к шасси…
– Halt![72] – заорал Бох.
В тот же момент Махт выпрямился, схватил изумленного англичанина за борта пиджака и рывком вытащил из кабины. Оба рухнули наземь, но гауптман успел извернуться, бросая противника через бедро. Англичанин ударился куда сильнее, чем немец, который ловко уселся на него верхом, вдавил ему в грудь колено и затолкал в горло шланг. Шпион кашлял, корчился, судорожно искал опору, но Махт, на своем веку задержавший немало преступников, прекрасно умел выкручивать и заламывать руки.
– Выплюнь! – прокричал он по-английски. – Выплюнь, черт бы тебя побрал!
Он перевернул шпиона на живот, сильно ударил ему между лопатками – и капсула вылетела, точно попавший не в то горло кусочек полупережеванного мяса, после чего шлепнулась на землю, чтобы тотчас хрустнуть под тяжелым ботинком Махта.
– Англичанин, руки вверх, живо! – проревел он.
Подскочивший Бох для пущей убедительности сунул ствол парабеллума под нос пленнику.
Похоже, тот полностью утратил волю к сопротивлению и покорно поднял руки.
– Махт, обыщи его.
Гауптман снова занялся пленником: провел ладонями по талии, под мышками, по ногам.
– Только эта малютка, – показал он «Ригу-Минокс». – Но она расскажет нам многое.
– Вы будете разочарованы, приятель, – заговорил англичанин. – Я ищу духовного просветления, и сделанные мною снимки всего лишь указывают дорогу к нему.
– Молчать! – рявкнул Бох.
– Ладно, пора возвращаться… – начал Махт.
– Не будем спешить, – перебил эсэсовец.
И гауптман обнаружил, что ствол пистолета смотрит уже на него.
Слишком быстро. Бэзил знал, что по-другому и не бывает, и тем не менее оказался не готов.
Это «Halt!» раздалось так близко и прозвучало так громко, что ошеломило, парализовало его. Откуда ни возьмись появился второй, вытащил его – ох и сильный же дьявол! – и швырнул на площадку. А еще через пару секунд выбил капсулу. Кем бы ни был этот тип, свое дело он знал отменно.
И вот Бэзил стоит рядом с ним, тяжело дышит, шатается от изнеможения и силится не думать о чудовищности происходящего. Пытается понять, почему драма его пленения сменилась иной драмой – загадочным и жестоким столкновением немецких начальников.
– Бох, что ты делаешь, черт бы тебя побрал? – спросил немец в цивильном плаще немца в эсэсовском мундире.
– Решаю проблему, – ответил человек с парабеллумом. – Не ждать же, когда абверовская скотина отправит рапорт наверх, и моя карьера рухнет, и меня сошлют в Россию? Неужели ты думал, что я это допущу?
– Друзья мои, – заговорил Бэзил по-немецки, – не лучше ли нам обсудить все это в спокойной обстановке, за бутылочкой шнапса? Уверен, вы сможете уладить ваши разногласия к обоюдному удовольствию.
И полетел с ног от удара парабеллумом в челюсть. И ощутил кровь на стремительно распухающей щеке.
– Не смей раскрывать пасть, мерзавец! – процедил эсэсовец и повернулся к полицейскому. – Теперь ты понимаешь, Махт, какую услугу мне оказал? Ночь, свидетелей нет – ты сам придумал план поимки шпиона. Сейчас прикончу я вас обоих, но об этом никто не узнает. Он застрелил тебя, я застрелил его: выходит, я герой. И этот бесценный для разведки фотоаппаратик начальство получит из моих рук. Обещаю пролить горькие слезы на твоих похоронах, – конечно же, тебе отдадут надлежащие почести, и я выражу искреннее сочувствие твоей команде, которая сразу же отправится в Россию.
– Ты псих, – сказал Махт. – И человек без чести.
– Зиг хайль! – ответил Бох и выстрелил.
Но промахнулся. Потому что левый желудочек его сердца пробила девятимиллиметровая пуля. Браунинг в правой руке абверовца сработал на долю секунды раньше парабеллума. Бох дернулся, и его свинец улетел в ночную мглу.
Казалось, офицер СС тает. Сначала подогнулись колени. Но это уже не имело значения – он был совершенно мертв. Бох завалился налево; удара о гудронированный щебень не выдержали ни нос, ни зубы, ни пенсне.
– Отменный выстрел, старина, – похвалил Бэзил. – А ведь я даже не заметил, как вы забрали пистолет.
– Я догадался, что он готовит какую-то подлость. Слишком уж охотно помогал. А теперь, сэр, скажите, что мне делать дальше. Сдать вас и получить Железный крест? Или вернуть пистолет с камерой и помахать на прощанье?
– Даже если рассуждать чисто теоретически, я не смогу найти сильных возражений против первого варианта.
– Что ж, попробуйте отыскать доводы в свою пользу. Вы спасли мне жизнь… вернее, спас ваш пистолет. А еще вы спасли моих людей. Но отпустить? Такому поступку должно быть серьезное оправдание. Вы же знаете, каков немецкий ум: неироничен, категоричен, педантичен и логичен.
