Он перебирает пухлыми ручками, ножка вбок – шажок, ножка вбок – шажок, и бежит по проходу к крупной женщине в заднем ряду. Ее лицо сияет гордостью. Для нее он прелестен. Она просто кормит сына тем, что ест сама, и не считает его толстым. Я это вижу. Наверное, я единственная в зале, кто это видит. Все остальные видят милого малыша, который мило себя ведет.
Все дело во мне. Озлобленность принимает разные формы. Зловредные сплетни, неблагодарность, даже саморазрушительная диета. Сегодня озлобленность накатывает, как цунами, прямо на меня. Стена сожалений и упреков в милю высотой. И эта угрожающая волна несет с собой сломанные вещи – ножки стульев, мертвых людей, корабли. Она вот-вот меня накроет.
Моя мама умерла. Сегодня утром. В больнице неподалеку. Моя мама умерла.
И оно продолжается, глупое мероприятие в унылой библиотеке на острове, где я выросла. А в альтернативной вселенной я – дочь и моей мамы больше нет в живых. Я обожаю кошек. На YouTube есть восьмиминутная нарезка из видео с кошками, которые прыгают в закрытые окна и стеклянные двери, полагая, что те открыты. Ролик стал вирусным, и вы, возможно, его видели. Много разных кошек с восторгом летят в пустое, по их мнению, пространство, и вдруг их отбрасывает от стекла. Это смешно, но не потому, что кошкам больно, – им не больно. Смешно становится потом, когда кошки садятся на пол. Они смотрят на стекло в изумлении, гневе или смущении. Смешно, потому что у них очень человеческая реакция: «Это еще что такое?»
Думая о том, что мама умерла, я тоже врезаюсь в стекло. Я постоянно забываю и переключаюсь на другие вещи: надо пописать – у этой женщины пятно на шее – я хочу присесть; а потом БУМ! – я врезалась в стекло.
Но актеры – особые люди. Мы просто продолжаем. Если мы забываем реплику, или падает декорация, или коллега умирает на сцене, мы просто продолжаем. И вот я просто продолжаю.
Я стою на подиуме, рядом – Карен Литтл. Мы с Карен выросли вместе.
Она испортила мне жизнь в школе, а потом мы не видели друг друга семь лет. Я вижу, как сужаются ее глаза, когда она смотрит на меня. Я вижу, как поднимаются ее плечи, сжимаются губы. Может, сейчас она ненавидит меня еще больше. Мне неизвестен способ количественного измерения ненависти. Я забыла, что значит быть ее адресатом, и, может быть, поэтому ощущаю все так остро. После отъезда отсюда жизнь была ко мне добра.
Моя мама умерла, и, откровенно говоря, это не слишком меня заботит.
Я хочу сказать ей: слушай, Карен, знаешь что? Тело человека обновляется каждые семь лет. Каждая отдельная клетка, каждый атом сменяется в ходе семилетнего цикла. Мы не виделись семь лет, и ты стала другим человеком. Ты стала другим человеком. Мы можем просто забыть о прошлом.
Но на острове так не принято. Агрессию здесь не выражают словами. Мы слишком зависимы друг от друга, чтобы ссориться в открытую. Стоит пояснить, что Карен Литтл училась со мной в одном классе. Нас было тринадцать человек. Восемь девочек, пять мальчиков. Карен удавалось все. С двенадцати лет было ясно, что она станет старостой школы. Властная, спортивная, хорошо учится. Все
У нее серые глаза и светлые волосы, как у викингов. Она и похожа на викинга. Высокая, грудастая, с бедрами словно созданными для деторождения. Прочно стоит на земле и в то же время выглядит так, словно высится на носу корабля.
А я сутулюсь. Ноль в учебе. Чужачка с темными волосами. Мать переехала сюда, чтобы учительствовать, но оставила эту идею еще до моего рождения. После несчастного случая ей ясно дали понять, что она здесь не нужна. Даже дети объявили ей бойкот.
Карен на голову выше меня. Поэтому было непонятно, зачем ей точить на меня зуб. Я никогда не понимала, откуда в ней столько ненависти ко мне. Все ненавидели маму из-за несчастного случая, но Карен ненавидела меня. Это невзаимное чувство пугало.
Никто не любил ни маму, ни меня, но Карен доводила это до крайности. Иногда я замечала, что она смотрит на меня так, словно хочет ударить. Ничего подобного, надо подчеркнуть, она не делала. Но я часто замечала, как она пристально смотрит на меня на вечеринках, с другой стороны улицы, в классе. Я боялась ее. Думаю, дома ей приходилось непросто, и она решила обратить свой гнев на меня.
Теперь Карен работает библиотекарем в школьной библиотеке.
Я влетаю лицом в стекло.
Здесь нет никого, кому можно открыться. Моя. Мама. Умерла. Три слова. Я еще никому их не говорила. Если не произносить их, может, вселенная осознает свою ошибку. Все обойдется. В последний момент позвонит губернатор и не даст ей умереть от рака легких. Может быть, так и выйдет, если я не буду произносить это вслух.
А может, мне страшно, что я возьму и заплачу. Я буду плакать и плакать и, возможно, умру от этого.
