— Вернемся в Виторию, — сказала Эсти. — Я поговорю с Альбой, у нее есть доступ к личному делу Милан, расскажу ей о наших… это ведь не подозрения, верно, Унаи? Мы просто хотим чувствовать позади надежный тыл.
— Да, поехали обратно. Я тоже хочу кое-кого навестить.
Прибыв в Виторию, я сразу же позвонил ему со старого мобильника.
Асьер был одним из тех, кто оставался в списке людей, которым я полностью доверяю.
— Асьер, я хотел бы поговорить с тобой прямо сейчас.
— Сейчас невозможно, приятель, — отрезал он. — Я обедаю в «Порталоне» с провизором.
— Когда дообедаешь, не уходи, я еду к тебе. Посидим, поболтаем. — И я повесил трубку, чтобы не дать ему возможности отговориться от вынужденного свидания.
Затем я направился в конец Коррерии, в северную часть Старого города к бывшему зданию почтовой станции, выстроенному шестьсот лет назад и стоящему напротив площади Буруллерия. Укромное место, отлично подходящее для того, чтобы поговорить по душам.
Я переступил порог ресторана и, оказавшись в зале, спросил своего друга. Официантка, одетая как маленькая девочка, отправила меня наверх, в старую столовую с дубовыми балками на потолке — когда-то в ней располагалась часовня почтовой станции.
Асьер сидел один. Он уже распрощался с провизором и ждал меня, судя по физиономии, с некоторым нетерпением. Мне показалось, что выглядит он неважно. Новый год явно не пошел ему на пользу; а может, тяготили недавно обретенные миллионы или же брак, оказавшийся на грани распада… Сложно было сказать наверняка.
— Как твоя голова? — поинтересовался он вместо приветствия. — Это же надо, новогодняя ночь в больнице…
— А что такого? Смотрел «Подозрительные лица». — «С Альбой», — чуть не добавил я. — Тоже неплохо.
— Да, неплохо. Особенно ремарка о дьяволе.
Я не понял — наверное, потому, что было время сиесты.
— А что там о дьяволе?
— Фраза Бодлера, которую цитирует один из персонажей: «Величайшая хитрость дьявола заключалась в том, что он убедил мир в своей нереальности».
Я молча смотрел на Асьера: неужели это он говорит мне о дьяволе и его хитрости? Ладно, пусть будет так.
— Я должен задать тебе несколько вопросов, — сказал я, откашливаясь.
— Так я и думал. В последнее время с тобой невозможно встретиться, просто чтобы выпить кофе. Давай, говори, через час мне надо в аптеку, — угрюмо добавил он.
— Я хочу, чтобы ты рассказал мне все, что помнишь о Ребекке, дочери Сауля.
— Уф… этот ребенок. — Асьер поморщился: воспоминание о Ребекке было явно не из приятных.
— Этот ребенок… что?
Асьер скручивал пальцами тоненькую бумажную салфетку, из тех, что обычно ставят на столик в кофейне, и в итоге сделал из нее подобие бечевки.
— Я с ней почти не общался. Что ты хочешь узнать?
— Что произошло между вами, почему ты ее так тщательно избегал? Ты держался с ней очень враждебно.
— Ты собираешься меня за это арестовать? — Он насмешливо поднял бровь.
— Перестань, Асьер.
— Ладно, извини. Я просто нервничаю из-за этого всего. Хорошо, когда прошлое остается в прошлом, не так ли?
— Скажи это Хоте.
Он вздохнул; ему явно стало не по себе.
— Ладно. Ребекка… Попробую. Эта девочка была довольно странной. В первый же вечер она потащила меня на кухню и принялась там рыдать. А потом рассказала такие кошмарные вещи, что мне захотелось вернуться в Виторию. Нет, серьезно. Я подумал: «Куда, черт возьми, я попал?» Как такое может быть, что у двенадцати- или тринадцатилетней девочки в голове такие гадости…
— Что же такого она тебе рассказала, Асьер?
— Что отец к ней прикасается. Типа, «Привет, меня зовут Ребекка, и мой папа трогает меня там, где нельзя». И что ее отец раньше встречался с ее тетей. Что она рассказала тете, которая была врачом, что отец ее трогает, а тетя написала отчет, и Ребекку поместили в психиатричку при Вальдесильи.
— Да, это я знаю, — сказал я, допивая свой капучино.
— Она была в истерике и все твердила, что ничего не придумала; она знала, что отец и тетя были любовниками, когда остались одни на всем белом свете, без бабушек и дедушек. Семейную историю я плохо помню, все это меня мало интересовало. Больше всего мне хотелось уйти поскорее с кухни, чтобы Сауль не застукал меня в первый же вечер со своей дочерью в слезах и соплях.
— Постарайся вспомнить, мне это очень нужно.
— Ее бабушка много лет лежала в постели, потому что дала обет не знаю какой Деве; своего деда она не знала, но в Сантильяне говорили, что он был очень странный; потом они умерли, ее тетя к тому времени уже почти стала врачом, и отец, Сауль, уехал жить к ней. Короче, история о кровосмешении; мне все это напоминало детские страшилки. А сама Ребекка будто бы выгораживала Сауля. То есть сперва поливала его дерьмом, потом отказывалась от собственных слов и уверяла, что очень его любит. Честно говоря, мне показалось, что она здорово не в себе. Я знаю, что Сауль предупредил Хоту, чтобы тот ей не верил, а Хота рассказал, что девочка приставала с этими историями и к нему, и к Аннабель. Сауль встревожился и испугался. А ты бы ей поверил? Тебе она не пыталась задурить голову?
