Унаи слушал эти сухие фразы, однозначные, как приговор. В тот день он так и не заставил себя взглянуть Саулю в глаза.
Профессор почувствовал раздражение юноши.
— Не все наделены такими героическими качествами, как ты. Тебе бы стать полицейским… Но зря ты дуешься на остальных, они имеют право быть слабаками.
Его ручища сжала лодыжку Унаи, словно железный обруч. Этот жест означал сочувствие и симпатию, но для Унаи он был явно лишним.
Совершенно лишним.
— А ты? — только и спросил он.
— А у меня тринадцатилетняя дочь. Я думал только о ней. Я не имею права оставить ее одну в мире, где-нибудь в приемной семье.
Унаи покраснел до ушей.
— Прости, я слишком сурово тебя судил…
— И имеешь на это полное право, — ответил Сауль чересчур резко — должно быть, слишком устал от событий этого страшного дня. — Давай, одевайся.
Он выложил на кровать перемену белья, джинсы и футболку, которая едва на него налезла. «Ладно, — подумал Унаи. — Главное — выбраться отсюда и содрать все эти пластыри».
Пока он одевался, профессор смотрел на него пристально, без слов. В этот момент вошла Аннабель, которая нисколько не смутилась, потому что и так уже видела все, что можно было увидеть.
— Оставлю вас наедине, только давайте побыстрее, — сказал Сауль, собираясь выйти за дверь. — Вам нужно успеть на обратный поезд в Виторию, у нас мало времени.
Они остались одни, новоявленные любовники, и оба молчали, не зная, что сказать.
— Ты едва все не испортил, — наконец произнесла она.
— Что? — спросил Унаи, не понимая.
— Едва не погиб в бушующем море, а наша история совсем не об этом. Это я должна умереть первой. И вдруг ты бросаешься спасать мертвую…
— Она была жива, — хрипло пробормотал он.
— Она была мертва, а ты рисковал нами ни за что ни про что.
«Достаточно. Достаточно на сегодня», — взмолился Унаи.
— Ты рассуждаешь, как псих! — не выдержал он. — Не могу поверить, что ты такая циничная. Сегодня погибла девушка, а вы ничего не сделали, чтобы ее спасти.
— Зато ты сделал. Тебе не сиделось на месте, не терпелось стать героем…
— Нет, я просто должен был ее спасти. Без вариантов.
— Пусть так, — пробормотала Аннабель, по-прежнему пребывая в своем мире: она всегда была в своем мире. — Это значит, что ты…
— Сегодня мне не до твоих криптограмм, Ана, — сказал он, вставая с койки и направляясь к двери.
Ему хотелось как можно скорее оставить позади белую палату, лагерь, запах разрушения и цинизма, который Аннабель Ли всегда носила на своих ботинках.
— Ты что, не понимаешь? Ты рожден, чтобы спасать людям жизнь, однако я не убеждаю тебя становиться спасателем.
На самом деле этому Унаи и посвятил остаток лета. Он явился в мэрию Бернедо и записался спасателем в ледяных бассейнах деревни: поскольку они находились на северной стороне сьерры, вода в этих водоемах едва нагревалась, и случались сезоны, когда влезть в них отваживались только храбрецы.
Спустя годы, когда Унаи закончил учебу и в некоторой растерянности размышлял о перспективах дальнейшей работы, которые не особо его вдохновляли, началось расследование двойных преступлений в дольмене.
Это дело поглотило его с головой. Во-первых, когда тела жертв обнаружили в кельтской деревушке Ла-Ойя, недалеко от Лагуардии, стала очевидна прямая связь преступлений с местной историей. Во-вторых, в деле оказался замешан Тасио Ортис де Сарате, его личный герой, и в какой-то момент он осознал, что думает, говорит и мечтает исключительно о расследовании.
И тогда вспомнил слова Аннабель Ли:
«Ты рожден, чтобы спасать людям жизнь, это твое врожденное свойство, твое призвание. Моя мать встречалась с копами; поверь, они живут этим и ради этого. Остальное вторично».
Унаи беспокоила обуревавшая его страсть.
Ему пришло в голову, что лучше было бы направить ее на нечто такое, что позволит спать по ночам, а не блуждать в темных лабиринтах, таких как Хота с его одержимостью творчеством. Или Асьер с его страстью к деньгам. Или комплекс неполноценности, который заставляет Лучо быть предельно конкурентоспособным со всеми и со всем, начиная с самого себя.
Ни одна из чужих страстей не имела власти над Унаи; он чувствовал полнейшее равнодушие и к творчеству, и к деньгам, и к ублажению эго.
Из-за этого, а также из-за семейной трагедии, которая все еще отзывалась в нем болью, ему было ясно: единственная его страсть — уголовное расследование.
Когда они вернулись во дворец графа Сан-Диего в Кабесон-де-ла-Саль, состояние их духа было мрачнее некуда, и для прощальных объятий не нашлось ни времени, ни настроения.
Пятеро виторианцев — приятели Унаи и Аннабель — погрузили свои рюкзаки в багажник микроавтобуса, и Сауль молча повез их на вокзал.
Всем хотелось поскорее забыть дворец, от которого они удалялись. Забыть о последних часах, о последних неделях. Каждый из них дал себе клятву никогда не возвращаться в это место, как будто проклятый дворец виноват в том, что случилось.
У Унаи было всего несколько секунд, чтобы попрощаться с Ребеккой, которая с ужасом смотрела на повязки, украшавшие его руки.
