– И даже если мне не придётся там жить, – говорил он, – я надеюсь там умереть.
Тут юноша сильно покраснел, и глаза его забелели. Но Медард сказал:
– Где бы ты ни жил и где бы ты ни умер, ты проживёшь жизнь храброго мужа и умрёшь как подобает воину. Но вот о чём я прошу тебя: если когда-нибудь тебе понадобится друг, чтобы указать путь в мир славных деяний, когда тебе придётся выбирать, скрываться от кого-либо или что-либо искать, приходи ко мне, и будь уверен, что я тебя не подведу.
Осберн поблагодарил его от всего сердца, они поцеловались и расстались. Улица, ведущая к западным воротам, куда направились воины Дола, была переполнена горожанами, выкрикивавшими похвалы и благословения. Изо всех окон выглядывали женщины, они осыпали проходящих мимо воинов цветами, приговаривая, что без таких мужественных защитников не сохранить бы им города да не растить детей и что столь славные друзья достойны большей благодарности. Так жители долины выехали из Истчипинга.
Из двух сотен и шести человек, вышедших некогда из Дола, недоставало сорока двух, погибших в сражениях или же столь тяжело раненных, что они больше не могли сражаться. Впрочем, к ним присоединилось ещё шестнадцать мужей, поодиночке, по двое или по трое, так что отряд возвращался почти тем же числом.
И вот ясным октябрьским вечером, незадолго до заката, отряд воинов Дола прибыл туда, где чёрные скалы и множество камней венчали испещрённый оврагами склон, с которого открывался вид на запад, на долину реки. Последние три часа воины громко и весело общались друг с другом, но теперь радость предстоящей встречи наполнила их сердца, и они не могли вымолвить ни слова. Наконец, преодолев путаницу скал, они увидели Ведермель, и не было того, что помешало бы им любоваться поросшими травой склонами холмов и широкую долину, разрезанную полосой Разлучающего потока. Теперь, разглядев в прозрачном воздухе серые дома Ведермеля, жавшиеся друг к другу, поднимающийся дым очагов, разожжённых вечером для приготовления пищи, кучно пасущихся под присмотром троих пастухов толстых овец, коров, бредущих к коровнику, а рядом и женщин, так вот, теперь, в самом конце пути к домашнему очагу, увидев открывшуюся пред ними картину, воины, все как один собиравшиеся, как только достигнут вершины холма, пришпорить коней и весело поскакать к Ведермелю, натянули поводья и замерли, словно неожиданно столкнувшись лицом к лицу с неприятельским войском. А были и такие, скорее из числа самых старых, чем самых молодых, которые, не сдерживаясь, заплакали, то ли от радости, то ли от печали, то ли от того и другого сразу – и не разобрать.
Осберн не плакал. Признаться, буря надежды и страха, поднявшаяся в его сердце, осушила слёзы, что он готов был пролить пред домом своих предков. Он выехал вперёд и, возвысив голос, звучно и ясно благословил долину и её обитателей, а затем шагом поехал вниз по склону, и воины, всё ещё сохранявшие молчание, последовали за ним. Когда же они приблизились, то каждая живая душа – мужчины, женщины и дети – помчалась со двора им навстречу. И воины больше не сдерживали своей радости. Их, спешившихся, ласкали женщины и крепко обнимали мужчины. Повсюду стоял гул голосов и раздавался смех.
Осберна первым встретил Николас, дед. Обняв и поцеловав внука, он уступил место бабушке и кормилице, и обе женщины заключили юношу в долгие объятия.
Все засуетились, кинувшись накрывать на стол для такого огромного отряда, ведь о большей радости, чем приютить воинов на ночь, жители Ведермеля и не могли мечтать. Вскоре всё было готово. Вернувшихся с войны расхваливали на все лады, и каждое их слово или дело казалось обитателям Ведермеля чудом.
Наконец, стол был накрыт, и в пиршественном зале собралась такая толпа, что больше и не вместить, все, радостные, принялись за еду. А когда с ней было покончено, столы унесли, чтобы освободить место для бочек. После первой чаши, выпитой в честь Спасителя, и второй – в честь всех святых, осушили третью – за вернувшихся с войны. Но тем, кто оставался дома, этого показалось мало, и они подняли ещё одну – за Осберна, капитана воинов. Когда же и с ней было покончено, взгляды всех в доме обратились к самому капитану. Он поднялся со своего места, щёки его алели, глаза сверкали, и, почувствовав, что слова льются из его уст, запел:
