Так он шёл, пока не достиг того места, откуда виднелся мыс, но на его вершине никого не было. И всё-таки юноша пустился бежать, будто Эльфхильд уже давно ждала его, бежал он, опустив глаза в землю, словно боясь увидеть пустующее место встречи. Но когда Осберн достиг берега, он всё-таки взглянул на мыс и, к своей великой радости, заметил поднимающуюся туда Эльфхильд. Она, тоже увидав его, громко вскрикнула и, раскинув руки, бросилась к краю обрыва, в ту сторону, где он стоял. Осберн не мог проронить ни единого слова, ни звука, долго, очень долго он просто глядел на неё, а затем спросил:
– Всё ли у тебя хорошо?
– О да, да, – ответила Эльфхильд, – и теперь будет ещё лучше.
– Ты обручена с кем-нибудь? – спросил он.
– Да, – ответила она, – с тобой, я верна тебе.
– О, как было бы славно, если бы так и случилось на самом деле! Как было бы славно! – сказал Осберн.
– О! – отозвалась она. – Не грусти этим утром, и не желай того, от чего тебе станет грустно. Подумай, как прекрасен сей миг, когда мы, наконец, вновь увидели друг друга.
– Ты часто приходила сюда, думая застать меня? – спросил он.
Она ответила:
– Четырнадцатого мая был год с тех пор, как мы расстались, а теперь уже восьмое октября. Значит, прошло пятьсот и одиннадцать дней – не чаще и я приходила сюда, надеясь тебя застать.
Эти слова она произнесла так печально, что у юноши спёрло дыхание, лицо исказилось, и он заплакал. Девушка промолвила:
– Я бы не хотела, чтобы ты плакал из-за меня, милый мой.
Лицо его прояснилось, и он проговорил:
– Нет, моя милая, это не только из-за тебя, у меня есть и свои причины для слёз, и не думай, что лишь от печали, я плачу и от любви.
Она сказала:
– От твоих слов и мне хочется плакать.
И в самом деле заплакала.
Немного погодя она произнесла:
– Присядь, если хочешь. И расскажи мне обо всём, что с тобой случилось, о твоих подвигах (а вести о некоторых из них через Разлучающий поток мне приносил ветер). Я бы с радостью, долго-долго слушала тебя, твои рассказы о добрых вестях.
– Если таково твоё желание, – ответил Осберн, – то и я желаю того же. Но и мне любо будет внимать твоим рассказам о жизни в разлуке. Я ведь тоже больше всего на свете хочу слушать тебя.
Он говорил это дрожащим голосом, и, казалось, ему трудно было произносить слова, а глазами он просто впивался в Эльфхильд, словно никак не мог на неё насмотреться. А ведь на то и в самом деле была причина, ибо Эльфхильд похорошела: ей давно уже шёл восемнадцатый год. В тот день она оделась во всё чёрное, без украшений, а волосы, словно корону, подвязала вокруг своей милой головки, сидящей на плечах подобно лебедю на высокой волне. Волосы её стали темнее, чем были в дни детства, каштановые, они отливали золотом, словно в них скрылось солнце, и довольно низко спускались на лоб, широкий и белый. Серо-голубые глаза её блестели. Щёки были впалые, но подбородок изящный, вычерченный чётко, словно высеченный из мрамора чьей-то твёрдой рукой. Её милые губы не отличались полнотой, но были ярко-алыми, а нос прямым и изящным. К цвету её прелестного светлого лица не примешивалось слишком много красного, казалось, скорее, что золото её волос передавало своё сияние коже. В её лице читалось выражение жалобное, словно она просила людской любви, и в то же время весёлое, в нём отражалась быстрая мысль, на нём лежала печать задумчивости, и это придавало ему лёгкую суровость. Грудь девушки была пока невелика, да и сама она могла бы показаться худой. Не владела она и теми уловками да плавной походкой, которые горожанки да знатные женщины используют для очарования мужчин. Зато в те дни, когда радости детства покинули Эльфхильди и им на смену пришла готовность выносить сладостное ожидание, милая простота девушки казалась более обольстительной, чем подобные глупости.
Эльфхильд произнесла:
– Что же ты так пристально и серьёзно смотришь на меня, милый Осберн. Потому ли, что тебе что-то не любо во мне? Я сделаю, как ты хочешь, я расскажу тебе всё то немногое, что произошло с нами, прежде чем ты поведаешь о тех великих событиях, участником которых стал ты.
Осберн ещё не мог найти нужных слов. Он сказал:
– Смотрю я на тебя, Эльфхильд, ибо люблю, и потому также, что ты сделалась прелестнее и нежнее, чем год с половиной тому назад. Ты теперь женщина, и я вижу, как ты прекрасна и мила, и потому боюсь за нас с тобой и желаю больше, чем мне следует желать: чтобы мы преодолели нашу разлуку, но, боюсь, и то, чем обладаю сейчас, будет у меня отнято.
Девушка улыбнулась (впрочем, очень слабо) и произнесла:
– Я отвечу: это дурные слова. Но ты не заставишь меня плакать, ибо в них звучит и радость любви. Впрочем, присядь, и я расскажу тебе, что со мной случилось.
И вот они сели так близко к обрыву, как только могли, и Осберн больше не вымолвил ни слова, но лишь смотрел да слушал. Эльфхильд же начала говорить:
