– Славная речь, храбрый мой сын! – произнёс Железноголовый. – Верно, ты понимаешь, что в сердце своём я желаю тебе удачи. И вправду, видно, я посеял в твоей душе семена надежды, и назову их бесстрашием.
И он заговорил о другом, дружелюбно, по-доброму, и Осберн думал, что великое дело – заслужить любовь такого благородного и великодушного существа. Так вот чудесно и провели они день, а когда приблизился закат, Железноголовый произнёс:
– Теперь мне следует вернуться в свой дом, в дом минувшего времени, а тебе – в твой милый Ведермель. Вижу, ты выберешь верный день для начала пути, честь по чести, и домочадцы одобрят твой выбор, да и попрощаешься ты со всеми весело.
Они поднялись, но прежде ещё, чем повернуться лицом к западу, Осберн спросил:
– Господин, когда я увижу тебя вновь?
– Кто знает? – ответил Железноголовый. – Может, мы встретимся, когда ты меньше всего будешь того ожидать: на пустынном болоте, или во время жестокой схватки, или у самого твоего смертного одра, а может, и вовсе не увидимся больше за всю твою земную жизнь.
– А тот дом, куда ты сейчас уходишь, мы встретимся когда-нибудь там? – спросил Осберн.
– Конечно, думаю, встретимся, но, скорее всего, не ранее, чем окончатся дни твоей земной жизни. Пока же – прощай, и пусть твоя храбрость впредь не покинет тебя.
Сказав так, он развернулся, и вскоре исчез из виду, а Осберн направился своей дорогой, в Ведермель, не смотря в ту сторону, куда ушёл его друг. Теперь юноше казалось, что он охотнее отправился бы на восток, к приключениям, а не к своему любимому дому. Он представлял себе день расставания, когда тронется в путь, и день этот казался ему тусклым и хмурым, ведь его надежда омрачится печалью и беспокойством.
Теперь всякий, видевший Осберна, думал, что тот уже оправился от ужасных воспоминаний, тяжким грузом лежавших на его сердце со дня сражения с разбойниками. И все сильно радовались этой перемене, ведь приятно видеть такого славного юношу счастливым. Вскоре наступил праздник летнего солнцестояния, и его справляли у Расколотых холмов, и это, как мы уже поведали читателю, был самый большой из всех пиров, что устраивали в Долине. Всем казалось, что на празднике Осберн пребывал в прекрасном настроении, чувствуя себя весёлым как никогда. В тот день тщательно и торжественно следили за выполнением всех обрядов, что полагаются в праздник летнего солнцестояния: за Катанием Огненного колеса, Растопкой Тюков и Скаканием через Огонь, – но кроме того, перед полуднем, ещё прежде, чем начались эти игры, в обеих церквях Всех Святых, как полагается, исполнили святую мессу за упокой тех, кто мужественно пал в сражении с разбойниками. И наконец, когда летней ночью уже почти стемнело, как обычно бывает перед рассветом, жители обоих берегов, выстроившись в ряд с двух сторон Разлучающего потока, пропели друг другу следующие стихи. Затянули жители Западной долины, а за ними вступили и жители Восточной. Пели они так:
