Шлыков между тем смотрел на нас, как командир смотрит на двух солдат, решивших перекинуться парой лишних слов перед боем.
— Я вам бумаги на подпись принесла, товарищ командир.
Юля прошмыгнула к столу, положила бумаги, которая держала подмышкой. Подполковник похлопал по ним ладонью, удовлетворённо кивнул.
— Ладно, на сегодня всё. Пойдите, отдохните. Завтра день будет не из лёгких. Да, и обувь удобную наденьте, асфальта там нет, а если ногу обо что проколоть, то потом из госпиталя несколько недель не будете вылезать.
Я поднялся, пожал комбригу руку. Юля просто кивнула, уже уходя. В коридоре мы остались одни.
— Не боитесь? — тихо спросил я.
— Уже нет, — ответила она. — Страшно было в первые дни. Сейчас… сейчас просто работа. И люди ждут нашей помощи.
Она ушла не оборачиваясь.
Мы выехали с рассветом. На маршрут собралась небольшая колонна из двух санитарных «таблеток» и «Газ-66» с бойцами. В одной из таблеток ехал я, сержант-водитель и фельдшер. Ехали медленно, с остановками. Дорогу приходилось проверять глазами. В таких местах закладки далеко не редкость.
Юля сидела рядом с ящиками с медикаментами. В руках держала запаянную упаковку ваты и с невозмутимым видом смотрела в окно.
— Сказали, что в кишлаке много больных детей, — сказал я, записывая в блокнот. — Знаем чем?
— По словам старейшин у них дизентерия. Но это может быть всё что угодно. Начиная от глистов, заканчивая до отравления водой. С медициной здесь большие проблемы и детская смертность высока.
— Чем лечите?
— Антибиотики, вакцины… при особо тяжёлых случаях, мы деток увозим.
— Ага, а потом эти детки душманам всё как на духу рассказывают, — не удержался водитель.
Юля промолчала. Я видел, что она не особо хочет продолжать разговор. Настаивать не стал, всё-таки для неё первый такой выезд — это шок, чтобы она не говорила.
Кишлак встретил нас пыльной дорогой и молчащими людьми. Женщины стояли у домов, дети сидели на корточках. Ни криков, ни ругани, при нашем появлении, будто всё замерло.
— Скучно вам наверное, товарищ корреспондент? — поинтересовался сержант, глуша «таблетку». — Это вам не на передке.
Я ничего не ответил, приготовил видеокамеру и начал вести съёмку. Женщины тут же разбежались, прикрывая лица руками. Мужики, в основном старики, чуть напряглись. А дети наоборот воодушевились, увидев камеру.
Медики прошли под тень старого ковра, натянутого вместо навеса, и начали работу. Я навёл объектив на девочку лет шести. Она лежала без сил, только глаза бегали. Юля поставила ей капельницу, аккуратно держа её руку, как будто боялась уронить.
Боковым зрением я заметил, как наши ребята водители начали носить местным воду.
— Они здесь все обезвоженные. Колодец отравлен, — пояснила Юля, не поднимая головы.
Я снял, как боец наливает воду в алюминиевую кружку, подаёт старухе. Она не берёт сразу, смотрит на него с недоверием. Потом всё же принимает и медленно пьёт трясущимися руками.
— Кто-то отравил колодец? — спросил я у капитана Ревина.
— Их же братья по вере, — вздохнул он. — Чёрт его знает, что у них в голове, наверное, думают, что мы из этого колодца будем пить. А им лишь бы нам поднасрать! Благодарность такая!
Вскоре несмотря на раннее утро, жара начала усиливаться. Навесы едва держали тень. Юля, всё это время работавшая, вытерла пот со лба, устало села на ящик перевести дыхание. Работа у медиков была не простой и не менее сложной, чем у военных.
Я же решил поговорить со старейшинами. Узнав об этом, капитан улыбнулся.
— Осторожно только. Здесь если они улыбаются, это не значит, что слушают. Гады среди них не редкость.
Я кивнул и пошёл к другой стороне кишлака, где у глиняной стены сидело трое мужчин в тюбетейках. Один был в белом халате, другой держал чётки.
Объяснил кто я. Что снимаю, пишу, и мы приехали помочь. Старейшины долго молчали.
— Вы лечите детей. Это хорошо, — наконец, сказал один из них, перебирая чётки.
— Мы не только лечим, — осторожно заметил я. — Мы хотим, чтобы никто не умирал. Ни с вашей, ни с нашей стороны.
— Это уже война и не нам решать.
Разговаривать эти люди не хотели, но от помощи не отказывались. Парад лицемерия.
— Садись, — кивнул один, в белом халате. — В ногах правды нет.
Я присел, достал блокнот.
— Зачем пришёл? — спросил тот, кто держал чётки.
— Хочу понять, что вы думаете, — честно сказал я.
Старейшины помолчали, а потом самый старый из них, прежде молчавший, заговорил.
— Мы думаем, что детям нужна вода. Что женщины хотят мира. А мужчины… — он замолчал, долго смотрел на дальние холмы. — Что считают мужчины я не знаю, но они не хотят видеть чужаков на своей земле.
— Почему? — спросил я.
— Потому что когда уходит старое, новое приходит всегда с винтовкой.
— Мы ведь не винтовку принесли, а воду.
Старик впервые посмотрел прямо на меня.
— Сегодня воду. А завтра… Кто знает?
Он не был враждебен, но я чувствовал — если бы у него был выбор с нами или без нас, он бы не раздумывая выбрал последнее.
Младший из старейшин, лет семидесяти, со следами ожога на щеке, покосился на меня.
— Ты один? Или за тобой придёт кто-то ещё?
— Я журналист. Работаю один.
— А солдаты?
