— Может, это и правда, — сухо донеслось из динамика. — Но читатель к такой правде не готов. Ты пишешь про кишлак так, как будто это Сталинград. Ты что, хочешь, чтобы тебя вызвали на ковёр? Там упомянуты погибшие. Это всё не туда. В каком свете мы представим доблестную Советскую армию?
— А писать «туда» — как? — спросил я. — Ты же понимаешь, что потом то же самое повторилось в другом месте?
В трубке раздался вздох. Голос редактора стал мягче, как у человека, пытающегося обойти неудобную тему.
— Давай так. Ты сейчас в Кабуле. Сосредоточься на другом. Пишут они там, на Западе, про нас всякое. Что дескать армия зверствует, войска мародёрствуют. Надо качественно ответить. Снять другую картину. Показать, как мы здесь людям помогаем. И не формально, как эти за бугром, а системно и много лет. Ты вот знаешь, что на местном хлебокомбинате наши спецы уже как двадцать лет пашут? Только в прогнивших западных газетёнках об этом ни слова нет!
— Ты мне предлагаешь на хлебокомбинат идти? — переспросил я.
— Конечно! Сходи, осмотрись и сделай материал. Живо, но без перегибов. Главное — показать, как простые люди работают вместе. Как один народ помогает другому народу.
Хотелось ответить, что для такой «статьи» даже идти никуда не понадобится. Зачем? Сел и на коленке всё написал. По шаблону. Но я промолчал, понимая, что редактор озвучил такую просьбу не просто так. Надо так надо, а буду упираться и посадят меня на рейс в Москву, а сюда пришлют другого, более покладистого корреспондента.
Материал про хлебокомбинат писался туго. Всё было правильно, до тошноты — строительство, сотрудничество, интернационализм. Ни шага в сторону.
Потому и строчки статьи шли тяжело, через не могу. Меня поводили по цехам, показали производство. Попросили расписаться в книге посетителей, как будто я не военкор, а какая-нибудь рок-звезда.
От идеализации тошнило. И я слишком хорошо знал, что читатели хотят знать правду. Если всё умалчивать и не признавать недостатков, то и роста не будет никогда.
После очередного дня на хлебокомбинате я решил прогуляться по Кабулу вместе с водителем, который все три дня услужливо возил меня из редакционной квартиры на комбинат и обратно.
Мы заглянули в кафе, где я впервые попробовал местное блюдо — нечто вроде пельменей с зеленью в огненном соусе. Было вкусно, но всё равно как-то не к месту. От острого соуса хотелось ещё больше пить.
Сидя в кафе, Мохаммад, как звали водителя, сложил руки на столешнице и улыбнулся.
— Чего ты? — спросил я.
— Пойдём, покажу тебе место, где война выглядит чуть иначе, — сказал он. — Кабул бывает другой. Может ты в статье своей и не напишешь об этом, но тебе точно понравится!
Единственной альтернативой на вечер, у меня было лежание на диване в комнате, на мокрой от пота простыне. Поэтому я воодушевился и принял предложение Мохи.
Мы вышли из кафе, долго шли, несколько раз сворачивали и снова шли. Последний поворот вывел на оживлённый перекрёсток. Здесь пахло жареным мясом из шашлычных, стоял гул толпы. Я уже понял, где мы оказались, и Моха только подтвердил мои предположения.
— Это «рынок Брежнева», Лёш!
О рынке мне приходилось слышать. Он появился в первые годы войны, когда советские грузовики останавливались прямо у тротуара и с них продавали «лишнее».
За это время рынок хорошо разросся, афганцы всегда были ребятами предприимчивыми, и теперь на здешних прилавках было действительно ВСЁ, что душе угодно. Зажигалки «Зипо», джинсы «Монтана», кроссовки, жвачки и конфеты.
Всё это торговалось вполне открыто, власти торг никак не регулировали. Но на чужаков здесь всё же смотрели настороженно. Почти каждый афганец, на чьи глаза я попадался, задерживал взгляд и хмурился. Смотрели так, будто я их послал куда подальше.
— Почувствуй себя белой вороной, — хмыкнул я.
Мы прогулялись вдоль прилавков, я посмотрел ассортимент и пришёл к выводу, что «рынок Брежнева» — это рай для советских граждан. Всё что в Москве или в любом другом городе СССР было не найти днём с огнём, здесь лежало на расстоянии вытянутой руки в доступности. Хочешь — бери, только плати бабки.
Я приценился, нашёл цены довольно демократичными по сравнению с тем, что запрашивали за барахло в Москве фарцовщики. Но покупать себе ничего не стал. Те же «Монтаны», которые для большинства наших солдатиков, были пределом мечтаний, для меня были просто джинсы.
Кстати, почему от меня шарахаются, стало понятно, когда мы подошли к первому же прилавку. Продавец — пожилой афганец с седой бородой уставился на фотоаппарат, висевший на лямке на плече.
— Не надо камера, — попросил он на ломаном русском с жутким акцентом.
Стоило мне убрать фотоаппарат, как интерес к моей персоне сразу утих.
Вглубь мы идти не стали, на чём настоял Моха. Объяснять причину водитель не стал, но я догадался сам. Около часа назад я видел, как на рынок въехал советский военный грузовик, обтянутый брезентом и медленно покатил вглубь рынка.
