Мысли экзальт-генерала лихорадочно метались. Он занял свое место рядом с троном, уверенный, что может чувствовать извилистую символическую ткань эккину в воздухе позади себя. Он никогда не мог понять значение сил нелюдей для Великой Ордалии – особенно потому, что любые силы, которые они могли бы собрать, были бы лишь частицей их прежней славы. И едва ли что-то могло сравниться с мощью Ордалии – по крайней мере, по его скромному человеческому мнению. Но Келлхус посылал на верную смерть сотни, если не тысячи людей в своих бесконечных попытках связаться с Нил’гиккасом: небольшие флотилии должны были покинуть Три Моря и пройти вдоль берегов Зеума, а оттуда – в туманы океана и к легендарным берегам Инджор-Нияса.
И все это во имя заключения союза с десятитысячелетним королем.
Еще один вопрос, мешающий их беседам.
Пройас вгляделся во мрак палаточных высот. Только три жаровни были зажжены – они казались маленьким островком света, окруженным полускрытыми знаменами с Кругораспятием, а также стенами и панелями, такими тусклыми, что они казались не более чем призраками строений.
Рабы и чиновники удалились, унося с собой атмосферу карнавальной суеты. Если не считать призрачных охранников, расставленных по периметру зала, их было всего двое.
– Я отложил в сторону гаремные четки, – сказал Келлхус. – А ты находишь моих жен уродливыми…
Экзальт-генерал громко кашлянул, так сильно было его смятение.
– Что?
– Твой вопрос, – усмехнулся Келлхус. Он говорил сухим, теплым тоном друга, всегда жившего на несколько шагов ближе к миру, который приносит истина. – Ты удивляешься, как это возможно – сомневаться, столько лет являясь свидетелем чудес.
– Я… Я не уверен, что понимаю вас.
– Есть причина, по которой люди предпочитают, чтобы их пророки умерли, Пройас.
Келлхус искоса поглядел на своего экзальт-генерала, приподняв одну бровь, словно спрашивая с любопытством: «Вот видишь?»
И Пройас действительно видел – он понял, что все это время понимал. Его вопрос, внезапно осознал он, был вовсе не вопросом, а жалобой. Он не столько сомневался, сколько тосковал…
Для простоты простой веры.
– Мы начинаем верить, когда становимся детьми, – продолжал Келлхус. – И поэтому делаем детские ожидания нашим правилом, мерой того, чем должно быть святым… – Он указал на орнамент вокруг них, скудный по сравнению с кровавым пейзажем на юге. – Простота. Симметрия. Красота. Это всего лишь видимость святого – позолота, которая обманывает. То, что свято – то трудно, уродливо и непостижимо в глазах всех, кроме бога.
Как раз в этот момент сенешаль-пилларианец объявил о прибытии гостей.
– Помни, – прошептал Келлхус материнским тоном. – Прости им их странности…
Из мрака вынырнули три широкоплечие фигуры, закутанные в черные плащи с капюшонами, которые блестели, словно после дождя.
– И берегись их красоты, – добавил император.
Первая фигура остановилась прямо под ними и отбросила назад свой плащ, который скользнул на пол и стал похож на лужу из смятых складок вокруг каблуков его сапог. Его бледная лысая голова блестела, как холодный бараний жир. Его лицо вызывало тревогу, как своим совершенством, так и сходством со шранками. Он был одет в кольчугу, которая одновременно была и платьем и которая сбивала с толку тонкостью своей работы: бесчисленные цепочки в виде змей размером не больше обрезков детских ногтей.
– Я – Нин’сариккас, – объявил нелюдь на высоком куниюрийском наречии, которое Пройас изучал годами, чтобы читать саги в оригинале. – Изгнанный сын Сиола, посланник его самой утонченной славы, Нил’гиккаса, короля Инджор-Нийяса… – Его поклон оказался далеко не таким низким, как того требовал джнан. – Мы долго и упорно скакали, чтобы найти вас.
Келлхус смотрел на него так же, как на всех грешников, которые поднимались к его ногам: как на человека, который, спотыкаясь, выбрался из зимнего запустения в теплое, знойное сияние лета. Впервые Пройас осознал, что нелюдь стоит обнаженный под сиянием своей нимильской кольчуги.
– Ты удивлен, – сказал Келлхус голосом, который легко соответствовал мелодичному звучанию голоса нелюдя. – Ты думал, что мы обречены.
Змейки на кольчуге гостя замерцали. Сверхъестественные глаза посмотрели вправо от аспект-императора – на магический гобелен, понял Пройас. Ему стало ясно, что имел в виду Келлхус, говоря о странностях. Что-то в поведении нелюдя было совершенно неожиданным.
– Нил’гиккас шлет тебе привет, – сказал Нин’саримои. – Даже в столь темный век свет, которым сияет аспект-император, видят все.
Львиный кивок.
– Значит, Иштеребинт с нами?
Смутная рассеянность эмиссара сменилась откровенной наглостью. Вместо ответа Нин’саримои окинул взглядом просторное помещение, в котором они находились, а затем с отстраненной сдержанностью тех, кто тщательно скрывал свое отвращение, посмотрел на Пройаса и на стоявших по бокам от него пилларианских гвардейцев. Выдержав этот нечеловеческий взгляд, Нерсей испытал странный укол телесной неполноценности, который, как он представлял себе, кастовые слуги испытывают в присутствии знати: ощущение, что они телесно и духовно хуже.
