От перебежчиков из числа «мирных» германцев – недавних римских «федератов» – «немирные» германцы проведали о слабости римского гарнизона Сенон, остававшегося в распоряжении цезаря, и собрались в большом количестве под стенами города, уверенные, что смогут захватить его с налета. Однако Юлиан оказался в этой опасной ситуации на высоте положения. Ворота были заперты и заложены бревнами, бреши – заколочены, слабые участки стен – спешно укреплены. Пребывая денно и нощно на стенных и башенных зубцах, цезарь неутомимо воодушевлял и призывал романских милитов успешно отражать германцев, снова и снова шедших на приступ. А вот магистр конницы Марцелл, стоявший лагерем недалеко от города, и не подумал поспешить на помощь осажденным, что было его прямой обязанностью (даже если бы среди осажденных не было цезаря – как-никак второго по важности лица в Римской «мировой» державе, после августа). Марцелл был, очевидно, убежден, что цезарь угодил в ловушку, из которой не сможет выбраться собственными силами, и не имел ничего против того, чтобы «немирные» германцы задали хорошую трепку этому жалкому «штафирке», «шпаку», «штатскому рябчику», молокососу-книгочию, возомнившему себя способным играть самостоятельную роль на совершенно чуждом (если не прямо-таки противопоказанном!) ему военном поприще. Однако проявившего столь неуместную медлительность магистра эквитум ждало большое разочарование. Простояв под стенами Сенон тридцать дней и не добившись ровным счетом ничего, «немирные» германцы были вынуждены снять осаду и убраться восвояси, так сказать, «несолоно хлебавши».
Получив донесение о странной бездеятельности Марцелла, подозрительный севаст Констанций настолько встревожился, что незамедлительно отозвал военачальника, проявившего столь непозволительное равнодушие к судьбе носителя императорской порфиры, пусть даже второго ранга. Но впавшему в немилость магистру конницы была хорошо известна склонность блаженного августа во всем верить доносчикам, и потому он, не мешкая, поспешил ко двору, с намерением строить там козни против ненавистного ему «молодого, да раннего» цезаря. Допущенный в императорский совет, Марцелл пожаловался на вызывающую дерзость, строптивость и высокомерие Юлиана, причем не побоялся заявить, «сопровождая свою речь страшно возбужденными жестами» (Аммиан), что молодой «цезарь примеряет на себя крылья для более высокого полета» (понимай – готовится к захвату римского престола, метит в августы). Такое обвинение вполне могло стоить Юлиану не только занимаемой им должности, но и головы.
Однако Юлиан был начеку. Он убедил прибывшего от императора Констанция II в «одним сплошным костром дымящуюся» Галлию разобраться в том, что там творится, препозита священной (то есть императорской – все, что относилось к обиходу императора, считалось и именовалось в описываемый период римской истории «священным») опочивальни[134] Евтерия, или Евферия, достойным образом защитить его, Юлиана, и его дело при дворе благоверного августа – и, право же, при всем желании, не смог бы избрать для этого более подходящего во всех отношениях человека. История жизни Евтерия, как пишет Аммиан, могла бы показаться неправдоподобной, настолько отличался характер этого евнуха от характера других евнухов его времени, пользовавшихся крайне дурной репутацией еще со времен «царя мудрецов» Сократа и царя-мудреца Нумы Помпилия, давшего Риму первые законы. Однако «и среди терниев растут розы, и даже между дикими зверями попадаются ручные» («Римская история»).
