Воин-монах на престоле полностью

Евтерий, уроженец солнечной Армении, был отпрыском свободных родителей. В ранней юности он был похищен шайкой разбойников, оскоплен, продан римским работорговцам и после множества приключений попал во дворец августа Констанция, где привлек к себе высочайшее внимание своей образованностью, деловитостью и редкостными, ярко выраженными дипломатическими способностями. Он «проявлял чрезвычайную остроту ума, сообразительность при изучении трудных и глубоких предметов и обнаруживал невероятную память. Стремящийся к добрым делам, он всегда был наготове с добрым советом» («Деяния»). Поскольку Евтерий был язычником (а возможно – зороастрийцем, ибо Заратустра-Зороастр завещал своим последователям следовать трем главным заповедям маздаяснийской веры, или маздеизма – «Доброе слово, добрая мысль, доброе дело»), он пользовался полным доверием Юлиана, даже дозволявшего Евтерию порой делать ему замечания, если цезарь проявлял легкомыслие «вследствие привычки к азиатским обычаям». Во всех ситуациях Евтерий – второй в жизни Юлиана мудрый и добродетельный евнух, после Мардония, и второй в жизни Юлиана мудрый и добродетельный армянин, после Паруйра-Проэресия – сыгравший важную и благотворную роль в судьбе героя нашего правдивого повествования – проявлял совершенное бескорыстие и нестяжание, ни разу не выдав ничьей тайны, если только речь не шла о спасении чьей-либо жизни. Выйдя в отставку и поселившись в годы старости в Риме на Тибре (где, между прочим, не нужно было заботиться о хлебе насущном, ибо по давней традиции предоставления квиритам «хлеба и зрелищ» – ранет et circenses — государство «энеадов» обеспечивало всех свободных жителей своей древней столицы бесплатным питанием – так называемой анноной), он, в полном сознании своей чистой совести, хотя и не удостоился, в отличие от своего соплеменника, или, как говорили римляне, компатриота Проэресия, прижизненного памятника, все же пользовался почтением и любовью всех слоев римского общества, в отличие от бесчисленных людей с аналогичным послужным списком, наживших неправедные богатства и, подобно избегающим дневного света ночным птицам, скрывающихся в недоступных местах, избегая встреч с жертвами их ненасытной алчности.

Вне всякого сомнения, успеху миссии препозита священной опочивальни способствовало одновременное с его прибытием получение придворной канцелярией сразу двух панегириков, сочиненных цезарем Юлианом в честь «его вечности» Констанция II и в честь его царственной супруги Евсевии (впрочем, возможно, именно Евтерий их и доставил).

До этого не было случая, чтобы цезарь восхвалял достоинства и добродетели своего непосредственного начальника – благоверного августа – в форме столь помпезного похвального слова. Однако, принимая во внимание огромное значение придаваемое Вторыми Флавиями, в особенности же – Констанцием II, подобным средствам формирования общественного мнения о себе и о своем режиме, никак нельзя не признать поступок Юлиана не только вполне понятным, но и в высшей степени разумным, в его нелегком положении.