Нисколько не утративший ни мужества, ни боевого духа, ни воли к сопротивлению, не поддаваясь неоднократным попыткам «немирных» германцев запугать его своей многочисленностью, «не ведая страха, чуждый гнева и печали, относясь лишь с насмешкой к высокомерию варваров» (Аммиан), Юлиан поторопился принять новые меры, соответствующие изменившейся обстановке. Поначалу он как бы дал германским интервентам полную свободу действий, не желая попусту растрачивать свои немногочисленные силы в бесполезных мелких стычках, не говоря уже о боях местного значения, победа в которых не смогла бы обеспечить ему решающего перевеса и принести решающего успеха, но в то же время была чревата грозой уничтожения римлян превосходящими силами неприятеля. В разгар лета – урожай еще не был собран – цезарь получил известие о том, что германские герконунги собрали под своим предводительством большое войско, чья многочисленность (достигавшая, по римским данным, тридцати пяти тысяч бойцов, хотя некоторые позднейшие историки полагают, что она в действительности не превышала пятнадцати тысяч, будучи примерно равной численности войска Юлиана: данного во многом спорного вопроса мы еще коснемся далее) вселяла в них уверенность в своей способности одержать решающую победу над римлянами. И тогда Юлиан двинулся во главе своих вооруженных сил и воинских формирований форсированным маршем по старой римской дороге, прямым путем из Таберн на Аргенторат.
С гряды живописных холмов (возможно, расположенной южнее современного французского Мюндольшема, или, если вспомнить его прежнее, немецкое, название – Мундольсгейма) Юлиан заметил неприятельский дозор, стоявший в засаде. Убедившись в своем обнаружении противником, дозор поспешно отступил. С вершины очищенного «варварами» холма взорам римских разведчиков предстали основные силы «немирных» германцев. Под прикрытием гряды холмов цезарь выстроил свой «экзерцит(ус)» в боевой порядок: пехоту – в центре и на левом крыле, большую часть конницы, включая тяжелую – на правом крыле, которому предстояло действовать на открытой местности. Меньшую часть своей конницы Юлиан поставил на левом крыле. Неприятельский отряд, скрывавшийся во рвах, под прикрытием зарослей камыша и старинного римского акведука, неожиданно выскочил из засады и ударил по римскому левом флангу, заколебавшемуся под неистовым напором «варваров», несмотря на храбрость командовавшего им Севера. Юлиан поспешил на угрожаемый участок, находя слова одобрения для каждого солдата, воодушевляя своих соратников-коммилитонов и вселяя в их сердца уверенность в победе (совсем как некогда – Гай Юлий Цезарь, если верить «Запискам о галльской войне», с которыми Юлиан не расставался в боях и походах, делая из многократно прочитанного, если не зачитанного им до дыр, «журнала боевых действий» основателя Римской империи надлежащие выводы). Вступление свиты храброго и решительного молодого цезаря в бой помогло остановить «варварский» натиск и спасти положение на левом крыле армии «ромулидов».
На правом фланге римским кавалеристам пришлось выдержать бешеный натиск всей неприятельской конницы во главе со свирепым герконунгом Хнодомаром (разбившим в свое время в правильном бою цезаря Деценция – брата августа-узурпатора Магненция – и с тех пор страшно гордившимся этой победой), «с пунцовым султаном (либо, в другом варианте перевода, с повязкой цвета пламени – да-да, уважаемые читатели, настолько разнятся порой между собою переводы!) на голове» («Деяния»). «Конь под ним был в пене, в руке его торчало копье ужасающих размеров (точнее говоря, не копье, а тяжелая длинная пика, именуемая самими германцами «гер», от которой, по одной из версий, произошел сам этноним «германцы», «германен», сиречь «мужи с пиками» –
