На глазах у римских панцирных конников был ранен их предводитель Инноценций, или Иннокентий, получивший ранение (видимо – в глаз, в лицо или в просвет между сочлениями лат) в тот момент, когда выравнивал заколебавшиеся было ряды своих «защищенных». Одновременно один из конных латников, слетевший со спины своего пораженного в незащищенное брюхо коня, через конскую голову, на землю, был раздавлен тяжестью доспехов – как своих собственных, так и своей упавшей лошади. Началась паника. Римская конница пришла в беспорядок и непременно растоптала бы в бессмысленном и, говоря словами Эсхила из трагедии «Персы», гиблом (в полном смысле слова) бегстве римскую же пехоту, если бы та, несмотря ни на что, не стояла, будто вросла в землю, спаянная железной дисциплиной, не расстроив свои ряды.
Римские милиты в сражении с германцами (IV век)
Цезарь, издалека заметивший смятение, охватившее римскую конницу, пришпорил своего коня и поскакал наперерез конным беглецам, с твердым намерением остановить их или умереть. Один из турмархов (трибунов-командиров римских конных эскадронов-турм) узнал Юлиана по ясно различимому издалека даже в пыли, окутавшей все поле боя, сильно пострадавшему в схватке, но еще державшемуся на древке боевому значку сопровождавшей цезаря свиты – дракону с изорванным в клочья пурпурным хвостом и хищно оскаленной пастью. Охваченный жгучим стыдом, турмарх поторопился собрать своих приведенных было «немирными» германцами в смятение кавалеристов, восстановить порядок в их рядах и исправить положение на правом фланге. Между тем, первый натиск «немирных» германцев, охваченных знаменитой на весь античный мир «тевтонской яростью», фурор тевтоникус, памятной римлянам еще со времен эпохальной битвы Гая Мария с тевтонами при Аквах Секстиевых, сегодняшнем городе Экс-ан— Прованс, оказался неудержимым.
Под этим бешеным натиском римский фронт (включая даже знаменосцев, отличавшихся обычно наибольшей стойкостью среди легионеров и авксилариев) заколебался и стал подаваться назад. На свое счастье, Юлиан перед сражением позаботился о выделении резерва, хладнокровно удерживая его до поры до времени от вступления в бой. Поддержанные войсками своей второй линии, легионеры первой линии устояли перед вражеским напором. Закаленные в боях служилые галлоримляне – корнуты и бракхиаты – издали свой громогласный боевой клич – так называемый барит, или бардит. «Начинаясь в пылу боя с тихого ворчания и постепенно усиливаясь, клич этот достигает (силы и громкости – В. А.) звука волн, отражающихся от прибрежных скал» (Аммиан Марцеллин). На помощь соратникам поспешили римские «федераты» – батавы и другие «мирные» германцы, не менее батавов страшные германцам «немирным». Алеманны предприняли последнюю, отчаянную попытку изменить в свою пользу ход битвы, глубоко врезавшись в римский боевой строй и проложив себе кровавый путь до отборного легиона приманов, помещенного цезарем в самом центре боевого порядка «ромулидов», на позиции, именуемой «преторианским лагерем». Об этот-то ощетинившийся оружием, неодолимый, как фаланга Александра Македонского, кумира Юлиана, строй легионеров, и, прежде всего, составляющих его костяк кампидукторов-центенариев, под градом метательных снарядов, под вопли раненых и умирающих, разбился, словно бурная волна о несокрушимый утес, последний натиск «немирных» германцев. Они разлетелись во все стороны, как брызги, а центр римского боевого порядка стоял по-прежнему неколебимо, словно скала среди бушующего моря.
