Чтобы довести осуществление своих обширных, далеко идущих планов до конца и начать систематическое заселение опустошенных, обезлюдевших приграничных областей новыми колонистами, Юлиану надлежало непременно позаботиться о том, чтобы алеманны выполнили свои обязательства по восстановлению всего разрушенного и разоренного ими, а также освободили многие тысячи римских подданных, по-прежнему пребывавших в плену у «немирных варваров». Осуществление этой последней части плана цезаря потребовало от него максимальной выдержки и максимальных усилий. Чтобы уважаемые читатели могли составить себе представление об энергии, терпении, упорстве и умении вести переговоры, которым молодой спаситель римской Галлии был обязан своим конечным успехом, лучше всего предоставить слово современным Юлиану авторам, в особенности – Аммиану Марцеллину, как наиболее правдивому и объективному из всех. Нам уже известно, что Аммиан, написавший свой поистине грандиозный исторический труд примерно через тридцать лет после гибели Юлиана Философа на поле брани, вовсе не сочинил ему тем самым хвалебного панегирика, но, напротив, зафиксировал на страницах своего эпохального сочинения и многочисленные, справедливые или несправедливые – вопрос другой! – упреки, причем поводом к ним порой служило поведение отнюдь не безупречного цезаря, которому (вопреки всем его претензиям на божественное – «солнечное» – происхождение), как смертному (и потому, в соответствии с христианским учением, неизбежно грешному – «Един Бог без греха») человеку, не было чуждо ничто человеческое. Homo sum, humani nihil a mе aliеnum puto…Но до возвращения из карательной экспедиции в «немирную» Германию цезарю Юлиану пришлось подавить солдатский бунт. Отправляясь в поход на «заречных варваров», цезарь имел в запасе провианта всего на несколько недель, причем только часть этого продовольственного запаса была предназначена для пропитания солдат карательного корпуса, остальная же часть – для гарнизонов восстановленных Юлианом римских пограничных укреплений. Поскольку же легионеры катившегося «огневым валом» по Германии карательного корпуса по пути не находили никакого продовольствия, кроме еще не созревшого и потому не годного в пищу хлеба на полях, они начали проявлять недовольство, ведь, как известно, «голод – не тетка». Недовольство «доблестных защитников отечества» вскоре приняло формы угроз и проклятий в адрес «никуда не годного» начальства, включая и самого цезаря, держащего своих верных соратников-коммилитонов на голодном пайке. В адрес военного предводителя, под командованием которого и вместе с которым галльские легионеры стойко и безропотно переносили тяготы последних военных кампаний, теперь из солдатских рядов сыпались самые нелестные прозвища: «изнеженный азиат», «грекул» (лат. graeculus), то есть «(женственный и в то же время хвастливый) гречонок» (к слову сказать – весьма распространенное ругательство, встречающееся еще у римского сатирика II века Ювенала), «мошенник», «обманщик», «глупый учителишка», «дурак под видом философа». Кроме того, самые острые на язык легионеры-заводилы обвиняли Юлиана в том, что он, с момента назначения верховным главнокомандующим галлоримскими войсками, не платил им жалованья и – в отличие от других тогдашних римских «дуксов» – не раздавал солдатам «донативов», или, по-нашему – подарков. Нельзя сказать, чтобы эти упреки были совсем несправедливыми. Хотя тайно симпатизировавший нашему главному герою государственный казначей – комит финансов – Урсул и дал своим подчиненным негласное указание удовлетворять денежные запросы цезаря, Юлиан все равно находился в трудном финансовом положении. Боголюбивый август Констанций донельзя урезал его содержание, не столько по причине присущей ему от рождения скупости (отнюдь не мешавшей человеколюбивейшему севасту тратить огромные деньги на себя и свой придворный штат), сколько по причине постоянно испытываемого им к Юлиану недоверия, запретив цезарю расходовать даже малую часть выделенных ему скудных средств на подачки солдатам. Все это не могло не стать в один прекрасный день достоянием гласности. Простой милит, оставшийся без гроша, попросил у Юлиана денег на брадобрея. Юлиан дал ему мелкую монету, сочтя вопиюще позорной ситуацию, в которой «доблестному защитнику отечества» не на что даже побриться (сам-то цезарь уже давно не брился, но ведь не всем же быть философами!)[139]. Эта милостыня послужила клеветнику – нотарию (чиновнику канцелярии наместника) и, по совместительству, шпиону-сикофанту августа Констанция – Гауденцию, денно и нощно следившему за поведением цезаря в Галлии, поводом отправить блаженному севасту донос на его заместителя, обвинив Юлиана в систематическом подкупе воинов галльской армии с целью склонить ее на свою сторону в ходе подготовки государственного переворота. Надо ли говорить, что при дворе к этому высосанному из пальца обвинению отнеслись вполне серьезно.
