К описываемому времени Юлиан окончательно превратился в убежденного и пламенного, хотя и тайного, приверженца культа Митры (которого цезарь, по мнению некоторых авторов, отождествлял с Гермесом, или Меркурием, в то время как другие полагают, что в выстроенной Юлианом божественной иерархии Гермес-Меркурий занимал лишь подчиненное, по отношению к Митре-Солнцу, положение). Именно из его сочинений мы узнаем о заповедях, соблюдения которых Митра требовал от своих почитателей. Этот упоминавшийся неоднократно ранее иранский по происхождению бог солнца, света, правды, верности договорам и воинской доблести требовал от своих адептов, прежде всего, мужества, стойкости на своем посту, воздержанности, чистоты и целомудрия. Сопротивление всякого рода телесным соблазнам и страстям было одним из средств, при помощи которых верному и истинному почитателю Митры надлежало бороться со злом; в сфере отношения к другим людям от него требовалась честность, правдивость, справедливость, но прежде всего – человеколюбие и любовь к ближнему. Пленительная, светлая мечта о братстве всех людей («Мой город и отечество – космос, мои друзья – боги, демоны и все серьезные и ревностные люди, где бы они ни были») была долгое время столь дорога и близка Юлиану, что он считал необходимым кормить и одевать даже врагов (своих и «вечного» Рима). И потому первостепенной и главнейшей целью всех его военных операций против алеманнов «со товарищи» было отнюдь не поголовное уничтожение «немирных варваров» и даже не их подчинение «благодетельной для них же» римской власти, а спасение от их «походов за зипунами» населения и территориальной целостности вверенных августом попечению цезаря римских провинций. Юлиан свято соблюдал заветы своего солнечного бога и, если бы только мог, предпочел бы обращаться с алеманнами и другими «немирными» германцами так же по-братски и столь же милостиво, как он обращался со своими собственными (галло)римскими подданными – «кельтами»…
Известия о нанесенных Юлианом поражениях внешним врагам Римской империи вызвали при дворе августа Констанция II смешанные чувства. Недоброжелатели и завистники «молодого, да раннего» спасителя Галлии от «немирных» германцев поспешили наделить Юлиана насмешливым прозвищем «Викторин» («Победителишка»), якобы зато, что цезарь, хотя и сложил свои собственные военные трофеи к стопам человеколюбивейшего августа (привычно и без зазрения совести отнесшего одержанные его наместником в Галлии победы над «варварами» на свой собственный, августейший счет, или, выражаясь более современным языком, зачислившего их в свой собственный, августейший актив), но, тем не менее, имел дерзость в своих приказах по войскам не скрывать («хотя и в сдержанных выражениях», как подчеркивает Аммиан) своего личного вклада в достигнутые военно-политические успехи. Причем придворные льстецы, стремившиеся во что бы то ни стало и любыми средствами и способами очернить Юлиана в глазах севаста Констанция, не стеснялись выставлять в смешном свете и сами эти успехи как таковые, доходя в своих насмешках до полного и совершенного бесстыдства. Пожалуй, самым излюбленным предметом издевательств для этих злобных острословов «с прокаженной совестью» (используя выражение нашего Грозного Царя Иоанна IV Васильевича) служила – уже в который раз! – неухоженная внешность молодого цезаря, и в первую очередь – его «философская» борода: «Противен стал со своими победами этот двуногий козел». Каких только обидных кличек не изобретали для Юлиана очернители: «болтливый крот» (за его привычку держать голову не прямо, а слегка опущенной), «наряженная в пурпур обезьяна» (за его якобы чрезмерно длинные руки и неумение носить непрвычную для него, не любимую им и плохо сидевшую на нем порфиру «должным образом»), «пустомеля-грек» (за его коловшую глаза придворным неучам и воинствующим невеждам эллинскую образованность). Цель же у всех клеветников была одна – «бессовестными речами затемнить доблесть Юлиана», опорочить его в глазах Констанция II, как якобы «бездеятельного труса, ученого педанта, разукрашивающего цветистыми словами неудачные предприятия» («Деяния»). Август же с явным удовольствием выслушивал все эти бредни, поощряя и побуждая очернителей к все новым заведомо ложным измышлениям.
