Воин-монах на престоле полностью

Правда, Юлиану с его оффициями – ведомствами, и многочисленными чиновниками – префектом претория, квестором, препозитом священной опочивальни, военным магистром, командиром гвардии – протекторов доместиков и другими начальниками отделов и департаментов (говоря по-современному) – было довольно тесно в его импровизированной островной резиденции. Однако царственный аскет привык не слишком-то заботиться о своих жизненных удобствах. Его давнишняя, всегдашняя любовь к сельской местности, сельским пейзажам, находила себе истинную отраду в живописных видах на веселые лужайки, топкие низины и лесистые склоны правого берега Секваны, а если он смотрел в другую сторону – на приятные глазу гряды холмов Лютеции, уже украшенных роскошными постройками, садами и виллами. Все это не могло не радовать его взор в выдающиеся иногда краткие мгновения досуга. Именно Юлиану мы обязаны самым ранним из дошедших до нас описаний нарождающегося очарования города, чьим благодатным, смягчаемым западными ветрами и близостью океана, климатом, позволяющим произрастать виноградным лозам и смоковницам, цезарь не мог нахвалиться. А когда он в дальнейшем восхваляет Секвану, ее чистую, приятную на вкус воду, употребляемую жителями острова в качестве питьевой, равномерность уровня воды в реке, его описание делает нам понятными некоторые из причин, по которым Юлиан так ценил дорогую ему Лукетию, как, по его словам, называют кельты этот город паризиев – речной остров, обведенный стеной, с мостами по обеим его сторонам (в то время как Аммиан Марцеллин пишет о крепости паризиев под названием Лутиция – Parisidrum castellum Luticia ndmine):

«Река (Секвана – В. А.) редко разливается и редко мелеет, но обычно имеет одну и ту же глубину и зимой, и летом; вода в реке чистейшая для смотрящего на нее и сладкая для жаждущего. Поскольку жители Лукетии обитают на острове, то берут воду главным образом из реки. Зимы там мягче, возможно, из-за тепла океана, который находится не далее девятисот стадиев от города, и вероятно, легкое дыхание воды доходит до этих мест: морская вода ведь кажется теплей пресной. По этой ли, или по какой другой скрытой от меня причине, зимы теплее у обитателей этого места; лоза там растет хорошая, некоторые возделывают даже фиговые деревья, укутывая их на зиму в подобие гиматиев (накидок – В. А.) из пшеничной соломы; мы используем их для защиты деревьев от [солнечного] огня, а они – от вреда, наносимого холодными ветрами».

Юлиан разместился в этом городе, называвшемся к концу эпохи римского владычества над Галлией, судя по надписям на сохранившихся до наших дней милевых, или мильных, камнях – аналогах позднейших русских верстовых столбов – уже просто Паризием (лат. Parisius), по соображениям государственной пользы – рацио статус – и наслаждался тем скромным образом жизни, который мог себе позволить вести в избранном им скромном обиталище.

Аммиан Марцеллин в своем правдивом и порой весьма детальном сочинении сохранил нам описание этой скромной повседневной жизни цезаря с ее постоянным напряжением и редкими развлечениями. По сообщенью Аммиана, ночи Юлиана были разделены на три части. Первую треть ночи он отводил на сон, без которого при всем желании не мог обойтись совсем; вторую посвящал государственным делам, третью – Музам, то есть занятиям наукой и искусством. В полночь он всегда поднимался со своего «ложа» – бараньего тулупа, называемого в просторечии «сузурна», а не с покрытых шелковыми тканями переливчатых цветов мягких перин (по утверждению Ливания, Юлиан – правда, будучи уже не цезарем, а августом – использовал для ночного отдохновения «львиную шкуру поверх слоя земли, – такова была его постель»). Пробудившись, цезарь тайно (чтобы не прознали сикофанты человеколюбивейшего севаста Констанция) возносил молитву Меркурию-Гермесу (богу, который, согласно некоторым теологическим доктринам, будучи движущим началом мира, символизировал полет человеческой мысли и управлял человеческим разумом), после чего начинал работать при свете лампады. Его первейшие и главнейшие помыслы были направлены на способы избавления от бед вверенной его попечению части Римской державы. И только сделав все необходимое в сфере ждавших безотлагательного решения трудных и серьезных государственных дел, он позволял себе предаться умственным занятиям и своему духовному совершенствованию, однако, достигнув совершенства в познании высших наук, не пренебрегал и дисциплинами, стоящими ниже философских – римской и зарубежной историей, поэтикой и риторикой (хотя был в этих областях отнюдь не новичком!), овладев «в достаточной мере» искусством латинской изящной речи (как осторожно пишет Аммиан, овладевший последним искусством, в отличие от своего обожаемого государя и военного предводителя, не в «достаточной», а в полной мере).