Воин-монах на престоле полностью

После столь удачной для римского оружия битвы при Аргенторате Юлиан провел три зимы подряд в городе Паризиях, называвшемся полностью Лутетия (Лютеция, буквально: «топь», «болото», «грязь») Паризиорум. Выбор им этого расположенного в области расселения галльского племени паризиев, или парисиев, древнего, но сравнительно небольшого, города (именуемого им Лукетией, AovkctIo) в качестве резиденции объяснялся отнюдь не страстью цезаря к наслажениям или комфорту. В описываемое время Паризии – будущий Париж – был лишен всякого блеска и авторитета стольного города даже Галлии (и уж тем более – «столицы Европы»), и потому обладал для молодого цезаря, как место пребывания, если можно так выразиться, весьма умеренной привлекательностью. Если верить воспоминаниям Юлиана (а почему бы нам им не поверить?), он однажды едва не задохнулся от дыма в морозный день, в который на Секване громоздились плывшие по ней громадные льдины, подобные глыбам фригийского мрамора, вынужденный, страдая от невыносимого холода, развести огонь в покоях, на стенах которых еще не высохла совсем свежая штукатурка. А впрочем… Автору настоящего правдивого повествования невозможно удержаться от соблазна в очередной раз предоставить слово самому Юлиану (на что уважаемые читатели, хотелось бы надеяться, не будут на автора в обиде):

«Случилось мне как-то зимовать в любимой Лукетии – так кельты называют городишко Паризиев. Это маленький остров, лежащий в реке, он полностью окружен стеной, деревянные мосты ведут к нему с обоих берегов <…> зима тогда была суровее, чем обычно, река несла нечто подобное мраморным плитам; вы знаете, думаю, фригийский белый камень, весьма подобны ему были эти огромные ледяные глыбы, несомые одна за другой. Было весьма вероятно, что, сгрудившись, они образуют непрерывную линию и запрудят реку. Зима тогда была свирепей обычной, мой же дом не обогревался, как большинство тамошних домов, имею в виду, подземными печами – это были хорошие приспособления для поддержания тепла <…> я желал приучить себя сносить холод воздуха без поддержки (вот плоды полученного Юлианом, стараниями гота-эллиниста Мардония «и иже с ним», «спартанского» воспитания! – В. А.). И хотя зима усиливалась и непрерывно крепчала, я не позволял своим слугам нагревать дом, ибо боялся таким образом извлечь сырость из стен, однако я приказал им внести в дом уже погасший огонь и расположить в комнате умеренное количество жаровен с раскаленными углями. Но угли, хотя их и не было много, выделили из стен некоторые испарения, от которых я впал в сон, и поскольку моя голова наполнилась ими, я почти задохнулся. Меня все-таки вынесли наружу, и доктора рекомендовали мне извергнуть поглощенную пищу – клянусь Зевсом, ее было немного. Итак, я сблевал, и мне сразу же полегчало, ночью же стало еще легче, и на следующий день я мог делать все, что хочу».

Вот так наш воин и философ Юлиан едва не угорел. Впрочем, довольно об этом…

Прежде правившие римской Галлией цезари или августы чаще всего избирали своим местопребыванием дворец в городе Августе Треверорум. Именно там, в Тревирах, был погребен доблестный дед Юлиана – август Констанций I Хлор, прародитель Вторых Флавиев. В Августе Треверорум часто бывали и подолгу жили равноапостольный царь Констанин I Великий и его сыновья. Если же дела требовали их присутствия ближе к югу империи, они обычно останавливались в императорских резиденциях более важных галлоримских городов Лугдуна, Виенны или Арелата (сегодняшнего Арля). Так почему же Юлиан не последовал их примеру?