В сфере деятельности имперских налоговиков, чьих злоупотреблений было поистине не счесть, самым вредным для общественного благосостояния из всех налогов был налог на земельную собственность, или на землю (поземельный налог) – ежегодная подать, размер которой определялся один раз в пять лет, на основании переписи населения, производившейся каждые пятнадцать лет (индикт), взимаемая, на основании декрета под названием «индиктио» или «индикцио», «пер капита», то есть с «капута» (буквально: «головы») – сельскохозяйственной единицы, равной количеству земли, достаточной для пропитания одной земледельческой семьи, в размере, устанавливаемом в зависимости от качества (плодородия) этой земли, а также от потребностей провинции и империи. В эпоху Юлиана размер этого подушного налога составлял двадцать пять золотых – ауреев (по утверждению Аммиана Марцеллина, оспариваемому некоторыми позднейшими историками и экономистами, считающими названную сумму сильно завышенной; возможно, критики и правы – в конце концов Аммиан был профессиональным военным, а не налоговиком и не финансистом). Но собирать этот налог было совсем непросто. За стенами своих укрепленных, на манер замков средневековых рыцарей-разбойников, сельских вилл крупные землевладельцы чувствовали себя достаточно защищенными и огражденными (в буквальном смысле слова) от агентов императорского правосудия, чтобы прогонять сборщиков налогов с пустыми руками. Известно, каких трудов декурионам – членам муниципальных советов – стоило уплачивать налоги самим и заставлять платить налоги членов податных сословий своих административных округов. Поэтому неудивительно, что в начале 358 года префект претория Флоренций, в порядке исполнения своих должностных обязанностей, объявил, что при сборе прямой подати – подушного налога – возник дефицит, вследствие чего появилась необходимость покрыть этот дефицит путем введения и сбора дополнительного налога под названием «супериндиктио» («супериндикцио»). Прознавший о намерении префекта претория пополнить недоимки поземельной подати экстренными взысканиями (с мелких землевладельцев), а точнее говоря – прямыми вымогательствами, Юлиан понимал и знал, что обычно введение подобных сверхналогов ввергало широкие массы населения провинций в беспросветную нищету. И потому он противопоставил расчетам префекта свои собственные, альтернативные. Юлиану удалось доказать возможность достижения налогового профицита в случае отказа от идущих на пользу только крупным землевладельцам налоговых отсрочек, так называемых индульгенций на налоговые недоимки; ведь землеробов-бедняков, посмей они, подобно «жирующим» даже в годину бедствий земельным магнатам, отказаться платить причитающиеся с них налоги в срок, принудили бы их к уплате силой. И потому всем обездоленным, и без того обобранным до нитки, беднякам приходилось под страхом пыток, побоев и экзекуций безо всяких послаблений платить налоги полностью в самом начале индикта – очередного пятнадцатилетия. Кроме того, Юлиан сверстал свой собственный проект бюджета, гораздо более точный, чем проект бюджета, сверстанный его префектом. Особенно важным представляется в данной связи следующее обстоятельство. В своем проекте провинциального бюджета Юлиан, показав и доказав, что сумма поземельной подати не только покрывает необходимые расходы на содержание армии, но и превышает их, показал также, что расходы на содержание двора цезаря могут быть значительно снижены по сравнению с предусмотренными и заложенными в бюджете севастом Констанцием. Сам Юлиан повелел подавать себе ту же самую простую пищу, что и своим солдатам, вплоть до считавшегося в свое время «рабской снедью» ячменного хлеба (выдаваемого в эпоху расцвета римской империи и армии лишь в наказание провинившимся легионерам, но ставшего к описываемому времени их повседневным пропитанием – «хлебом насущным», выражаясь «галилейским» языком), о котором мудрец Эпикур сказал, что «если кто имеет его в изобилии, то ничем не умален в счастии пред богами», а другой мудрец – Диоген, что «тираны возникают не из тех, что едят ячменный хлеб, но из тех, что дают роскошные обеды». («Речь седьмая»), и совершенно отказавшись от деликатесов, предусмотренных для его ежедневного стола, как нечто совергенно необходимое и само собой разумеющееся, даже мелочным и скупым (во всем, что не касалось его собственной высочайшей персоны) августом Констанцием – например, излюбленных богатыми римскими гурманами со времен легендарного лакомки и гастронома Апиция фазанов, свиной матки и вымени, не говоря уже о фламинго, павлинах, муреньих молоках, паштетах из соловьиных языков и карповых спинках в хиосском вине (любимом постном блюде человеколюбивейшего августа – что уж там говорить о блюдах скоромных!). «<…> нередко ты (Юлиан – В. А.) возвращался, требуя обмыть оружие, залитое варварскою кровью, и тебя встречала трапеза, не отличающаяся от стола рядового воина. Ты желал больше делать, не терпел больше роскошествовать». (Ливаний «Речь тринадцатая»).
