Воин-монах на престоле полностью

«<…> подчиненный возбудил преследование против начальника в казнокрадстве и Флоренций в качестве префекта был судьею, и, как человек привычный к лихоимству, и тогда, взяв взятку, из внимания к единомышленнику обратил гнев свой на обвинителя. Когда же не осталась незамеченною его кривда, пошли толки в обществе и молва это стала задевать его слух, он предоставил суд цезарю. Тот сначала уклонялся, ссылаясь на то, что ему не дано и этого права; Флоренций поступал так не потому, чтобы был постановлен правый приговор, но потому, что ожидал, что тот (Юлиан – В. А.) выскажется в его (Флоренция – В. А.) пользу, если даже признает его неправду. Но когда он увидал, что истина одержала верх над угождением ему, он восскорбел душою и, оклеветав человека, с коим был в самых близких отношениях (Саллюстия – В. А.), письмом как подбивающего юношу (Юлиана против Флоренция и против самого Констанция – В. А.), вызвал удаление от двора того, кто был цезарю вместо отца (то есть Саллюстия, который, будучи квестором и «рупором» блаженнейшего августа, имел большой вес в императорском совете, на чье рассмотрение было передано, в конце концов, это спорное дело – В. А.)» (Ливаний. «Речь восемнадцатая»).

Затеянная против Флоренция, в первую очередь – как советника и старшего друга Юлиана – интрига нашла при дворе активного протагониста в лице магистра оффиций Пентадия, навязанного цезарю Юлиану августом Констанцием. В этом не было ничего удивительного. Ведь именно Пентадий (как, наверно, помнит уважаемый читатель), будучи еще нотарием, в 354 году, по приказу человеколюбивейшего августа Констанция II провел, вместе с Евсевием и Маллобавдом, во Фланоне «ускоренный» судебный процесс над сводным братом Юлиана – цезарем римского Востока Галлом – и присутствовал на казни опального цезаря. Теперь же Пентадий, сговорившись с Павлом Катеной и Гауденцием – двумя прожженными клеветниками и доносчиками, с которыми губитель Галла уже давно обделывал всякого рода грязные делишки, неустанно вливал, в интересах Флоренция, яд клеветы в уши боголюбивого августа Констанция, способствуя отставке префекта Саллюстия Секунда, замененного в конце концов, по воле императора, достаточно бесцветной личностью по имени Лукил(л)иан, или Луцил(л)иан.

Внезапную разлуку со своим старшим другом и ментором Саллюстием Юлиан переживал не менее болезненно, чем пятнадцатью годами ранее – столь же внезапную разлуку с ученым готом Мардонием, старшим другом и ментором его детских и отроческих лет («Я же, когда решился испытать себя, каково мне будет по твоем отъезде, впал в такую скорбь, какую испытал только один раз, дома, когда меня впервые лишили наставника <…>, того <…>, кто был всегда единственным источником радости и тепла для меня, а потому, естественно, уязвлено и ранено мое сердце»). В целях самоутешения оставшийся без друга и наперсника цезарь римского Запада сочинил слово на прощание с Саллюстием, вошедшее в историю и в литературное наследие царственного Отступника как «Речь восьмая» или «Утешение, обращенное к себе в связи с отъездом блаженнейшего Саллюстия», в котором Юлиан всячески стремился унять свою сердечную тоску. Юлиан не был изобретателем нового жанра, ибо подобные «Самоутешения» представляли собой хорошо известную и достаточно распространенную разновидность софистической литературы. Однако его «Утешение» может быть с полным на то основанием названо если не вершиной, то, несомненно, одним из наиболее блестящих образцов данного жанра.