«Что сказать о переменах и переиначиваниях в судебных определениях, которые в одну ночь менялись и поворачивались туда и сюда, подобно приливу и отливу в море? Ибо этот неутомимый муж (Юлиан –
Всей душой и всем сердцем посвятив себя облегчению нелегкой доли истерзанных невзгодами Галлии и галлов, он сумел вселить в них надежду на лучшее, новые силы, и пробудил их совсем было иссякшую энергию почти отчаявшихся галлоримлян. И народ римской Галлии, поверивший в наступление зари новой, счастливой эры, сравнивал своего цезаря со «светлым и трисветлым» солнцем, которому он втайне поклонялся и по небесному пути которого втайне равнял свой путь земной. «Галлы, ликуя и восторгаясь, говорили, что над их землей заблистало солнце после черного мрака» («Римская история»).
Случилось так, что в Галлии (вероятнее всего, зимой 358–359 года) был обвинен в хищениях и лихоимстве очередной проворовавшийся чиновник. Окончательный приговор по его делу должен был вынести префект претория Флоренций. Префект – такой же «сиятельный» вор, как и обвиняемый, судьбу которого ему предстояло решить – получив от последнего взятку, обратил свой гнев на обвинителя. Однако дело стало достоянием гласности, от него, что называется, «пошли круги по воде», и лихоимец Флоренций, имевший, как и все, немало врагов и завистников, стремившихся его при всяком удобном случае «подсидеть», стараясь по возможности избежать сплетен и недоброжелательных отзывов в свой адрес, попросил цезаря Юлиана взять дальнейшее судебное разбирательство в свои царственные руки.
Юлиан сначала отказался, сославшись на свою недостаточочную компетентность в судебных делах и отсутствие опыта, но вскоре передумал. Ведь префект претория обратился к цезарю за помощью, будучи убежден, что тот оправдает любые его действия, даже в случае их очевидной противозаконности, так сказать, исходя из соображений «корпоративной солидарности», по принципу «ворон ворону глаз не выклюет», и «рука руку моет». Как же он ошибался! В одном из своих писем, в котором речь шла об аналогичном, а возможно – именно об этом деле (по мнению ряда исследователей, под упомянутым в письме «андрогином» имеется в виду Флоренций) – Юлиан задавался вопросом, как следовало бы повести себя ему – верному ученику философов Платона и Аристотеля. Следовало ли ему допустить, чтобы несчастные стали добычей разбойников, или же, напротив, используя всю данную ему власть, встать на их защиту в тот момент, когда они уже поют свою лебединую (то есть предсмертную) песню жертв злодеяний банды преступных негодяев? По его убеждению было бы бесчестно, предавая казни и лишая достойного погребения военных трибунов – офицеров – дезертировавших перед лицом врага, самому трусливо поджимать хвост вместо того, чтобы защищать несчастных от бандитов. Подобная трусость была бы в его глазах прямой изменой своему богу, которому он был обязан всем, включая тот высокий и почетный пост, который занимал как «младший император». И даже если подобное поведение было бы чревато для цезаря бедой, немалым утешением для него стало бы сознание, что он уходит в мир иной с чистой совестью, не запятнав низким деянием славного имени доблестных предков. Ибо короткая, но праведная жизнь гораздо лучше жизни долгой, но дурной. И «если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет, значит, с ними нам вести смертельный бой, так назначено судьбой…» и далее по тексту популярной песни, хорошо известной людям моего поколения и старших поколений уважаемых читателей настоящего правдивого повествования…
Когда до Флоренция наконец дошло, что цезарю куда важнее докопаться до истины, чем оказать любезность ему, префекту претория, он отправил августу Констанцию очередной донос, в котором обвинил мудрого советника Юлиана – его «Леллия», квестора Саллюстия, в том, что тот настраивает цезаря против него, верного императорского слуги Флоренция, и против самого человеколюбивейшего августа.
