Воин-монах на престоле полностью

«Таково было его правление государством» – пишет Аммиан Марцеллин – «и среди чужих племен пошла о нем молва как о государе, выделяющемся своей храбростью, умеренностью, знанием военного дела и всякими достоинствами; распространяясь мало-помалу, она наполнила собой весь (в первую очередь, конечно – грекоримский средиземноморский, но не только – В. А.) мир. Страх перед его приходом широко распространился среди соседних и далеко живущих народов, и отовсюду скорее обычного съезжались посольства. Народы, жившие за Тигром (в первую очередь персы – В. А.) и армяне (все время колебавшиеся, словно маятник, меж Персией и Римом, ибо им, бедным, доставалось от обеих сверхдержав – В. А.) молили его о мире, индийские племена до дивов (жителей острова Диу – В. А.) и серендивов (жителей острова Шри-Ланка – В. А.)», прослышавших, по уверениям константинопольских придворных лизоблюдов и льстецов, о сходстве Юлиана с чуть не покорившим Индию великим Александром Македонским, «поспешно слали к нему своих старейшин с дарами, на юге мавры сами предлагали себя на службу Римскому государству, с севера и пустынных пространств, по которым впадает в море Фазид (Фазий или Фасис, современная река Риони в Грузии – В. А.), ехали посольства боспорцев», то есть жителей зависимого в свое время от Рима, расположенного в Северном Причерноморье эллинистического Боспорского царства со столицей в Пантикапее, современной Керчи, на Боспоре (Босфоре) Киммерийском – не путать с Боспором (Босфором) Фракийским, на котором был построен «царствующий град» Константинополь! – «и других, неведомых ранее, народов с мольбой о том, чтобы за внесении ежегодной дани им позволено было жить в пределах родной их земли» («Деяния»).

Вступив в гостеприимно распахнувший перед ним свои ворота Новый Рим, новый верховный император Юлиан решил лично принять участие в торжественном погребении прежнего верховного императора Констанция. Приказав войскам надеть парадные доспехи и вооружение, август направился в гавань на встречу роскошно украшенной галеры, доставившей бренные останки почившего в Бозе севаста Констанция с азиатского берега Босфора на европейский. Обнажив свою русую голову, василевс Юлиан, в накинутой на плечо багряной хламиде, полученной им в свое время от августейшего тестя и двоюродного брата, лил нескончаемые токи слез. Возглавив погребальное шествие, он довел его до церкви Святых Апостолов (в которую, однако, заходить не стал) и позволил сенату царствующего града воздать новому «божественному» – диву (лат. divas) высшую честь обожения – апофеоза. Воздание этой имевшей откровенно языческое происхождение почести почившему в Бозе христианскому государю, бывшему в пору своей земной жизни главой партии, рассматриваемой севастом Юлианом как партия безбожников, атеистов, несомненно, могла иметь в глазах нового августа значение не более чем чисто внешней уступки сложившейся задолго до него традиции. Впрочем, не исключено, что август-язычник Юлиан, именно памятуя об этом обожении «безбожника»-христианина августа Констанция II, потешался впоследствии над шутниками, делающими посредством таких церемоний богов, подобно изготовителям игрушек, делающим аналогичным образом кукол на потеху малым детям.

По слухам, вскоре подтвердившимся, август Констанций на смертном одре избрал своим преемником именно Юлиана. Поэтому Юлиан «пер дефиниционем» не мог иметь ничего против него. И потому он со всем уважением отнесся к памяти возвеличившего его государя, чью династию он теперь сам воплощал и чьим законным наследником являлся, называя его своим возлюбленным братом и молясь о том, чтобы земля была Констанцию II пухом. Ответственность же за все преступления Констанция Юлиан (как и святой Григорий Богослов) взял да и возложил на злых придворных, сбивших доброго царя с пути истинного и поссоривших его со своим искренне и горячо любимым зятем и двоюродным братом. «Одно единственное зло причинил вам Констанций, а именно то, что сделал меня цезарем, а не предал смерти. Что же до остального, то пусть дадут вам боги почувствовать единственным из всех римлян жадность многих констанциев, точнее его друзей. Ведь этот человек был мне двоюродным братом и другом, но после того, как он сам выбрал вражду вместо дружбы, боги в своем чрезмерном человеколюбии судили нам состязаться друг с другом; прежде чем стать ему врагом, я был ему более верным другом, чем он рассчитывал. Почему же вы думаете раздражить меня похвалами ему, если я терпеть не могу бранящих его?» («Брадоненавистник»). Однако эти преступления были столь вопиющими, что не имели срока давности и не подлежали прощению или забвению, уж слишком кровожадными были гидра и дикие звери доносительства, уж слишком много обвинителей требовали призвать доносчиков к ответу, чтобы карающий меч правосудия не опустился на главы виновных.