Воин-монах на престоле полностью

«В таких вещах (касающихся судеб правителей и дел правления – В. А.) господствует не только добродетель и правый выбор, но много более сильная повсюду судьба, принуждающая склоняться к тому, чего она пожелает. В самом деле, Хрисипп, хотя он в других отношениях кажется человеком мудрым и мыслившим справедливо, своим незнанием судьбы, случая и других внешних причин, присоединяющихся извне к делам людей, говорил нечто несоответствующее тому, чему время научило меня со всей ясностью посредством тысяч примеров. <… > если живое существо по природе стремится к счастью <… > то уж лучше, сделав его своей целью, быть восхваляемым в силу счастья, чем благодаря добродетели. Но счастье, за которое поручилась судьба, есть нечто редкостное. И вот, есть люди, неспособные к политической жизни, как говорится, если только их не вдохновляет судьба <… > и они создают некое определение правителя – человека, совершенно вознесенного над всеми превратностями судьбы в сферу бестелесного и умопостигаемого, ибо человек либо истинно созерцает идеи, либо ложно их выдумывает. Или же они [говорят о человеке,] который <… > не принял от судьбы никаких благ, но потому и не может ничего потерять. Но некто, кого мы по привычке называем Гомером (выходит, август Юлиан не верил в историчность предполагаемого автора «Илиады», «Одиссеи» и так называемых «Гомеровых гимнов»! – В. А.) первый [изобразил] мужа совета, коему вверено столько народа и столько заботы (то есть правителя – В. А.) – зачем же нам полагать его охраняющим свое положение собственными усилиями, зачем полагать его вне судьбы? И опять же, если он сам определяет свою судьбу, то сколь великие приготовления, будет он думать, нужно ему сделать, и какой должен он обладать рассудительностью, чтобы снести с достоинством повороты судьбы в ту или иную сторону, чтобы уподобиться кормчему, не теряющему головы от противоположных порывов ветра».

Философ (?) и ритор Фемистий, дрyг и yчитель Юлиана

Никогда еще Юлиан не был так склонен к тому, чтобы не доверять никому, включая себя самого.

Или же следует расценивать эти его высказывания всего лишь как литературные вольности или прихотливые игры ума? Но ведь не случайно никто никогда не высказывал это мнение. Нет, в языке Юлиана явственно ощущается полное осознание им серьезности момента. Вспоминая невзгоды, которые ему пришлось претерпеть, усилия, которые ему пришлось приложить при выполнении своих обязанностей надлежащим образом, цитируя своих любимых авторов – Платона и Аристотеля – касательно недостатков наследственной и неограниченной монархии, Юлиан, несомненно, совершенно искренен и откровенен. Кроме того, до нас дошло еще несколько посланий Юлиана, в которых он, стремясь заручиться поддержкой своих друзей-философов и склонить их к сотрудничеству, излагает почти аналогичные соображения и приводит почти аналогичные доводы.

В своем послании Фемистию (вполне заслуживающем названия отрытого письма), август Юлиан, подобно своему толерантному адресату, наглядно демонстрирует свое благожелательно-нейтральное отношение ко всем философским учениям – за исключением «безбожного» эпикурейского – и не позволяет себе ни единого оскорбительного или даже пренебрежительного слова в адрес своих бывших единоверцев-христиан, чью общину он оставил без году неделя. Подчеркивая, что начальствующий должен всеми средствами, которые в его силах, сосредоточиться на законах – «не тех, что полагались без приготовления и по случайности, как сейчас это делают живущие не всецело согласно разуму, но на законах, положенных человеком, очистившим свой разум и душу, введшим их не ради противодействия текущим проступкам и не исходя из случайных обстоятельств», Юлиан, возможно, хотел тем самым успокоить всех, кто опасался чрезмерно резкой реакции с его стороны. Одним словом, его первый, составленный не без влияния и, возможно, не без прямого участия придворного философа правительственный манифест не давал ни малейшего повода ожидать проведения новым владыкой римлян узколобой сектантской религиозной политики.