Воин-монах на престоле полностью

Если он, Юлиан, не так давно размышлял о масштабах ответственности, связанной с восшествием на престол державы «потомков Энея», то не для того, чтобы уклониться от этой ответственности, но лишь для того, чтобы заручиться при вхождении во власть поддержкой и готовностью к сотрудничеству всех людей доброй воли. Что, в сущности, значит жизнь даже кумира Юлиана – Александра Великого – по сравнению с жизнью Сократа?[146] Ведь «сын Софрониска (Сократ – В. А.) предпринял большее, чем Александр (Великий – В. А.), ибо к нему (Сократу – В. А.) восходит мудрость Платона, полководческое искусство Ксенофонта, мужество Антисфена, <…> не говоря уже о Лицее (Ликее – В. А.), Академии и Стое. Кто спасся благодаря победам Александра? Какие города получили лучшее управление? Какой человек стал лучше? Ты легко найдешь многих разбогатевших, но ни одного ставшего более мудрым или образумившегося сравнительно с тем, что он собой представлял, если только кто-либо не стал еще более хвастливым и заносчивым. Итак, всякий, кто спасается через философию, спасается через Сократа. Не только я так думаю и говорю, но и прежде меня Аристотель говорил, что ему пристало не меньше гордиться трактатом о богах, чем сокрушением могущества персов».

Миниатюрный бюст авгyста Юлиана (резьба по халцедонy, Санкт-Петербyрг, Госyдарственный Эрмитаж)

Однако у севаста Юлиана, хотя и лишенного, по его собственным утверждениям, достаточного воспитания и природной одаренности, боящегося опозорить философию, которую он любит, но высот в которой не достиг (при том, что она «отнюдь не пользуется доброй славой у нынешних людей»), своими дерзновенными попытками предаваться любомудрию, нет никаких возражений против предложенного ему Фемистием сочетания жизни царя с жизнью философа, на что он с радостью дает свое согласие и одобрение. Он готов учредить такую форму правления, при которой все решали бы мудрецы, император же вполне довольствовался бы счастьем оказывать им поддержку путем издания и проведения в жизнь в высшей степени разумных законов:

«Я не бегу от труда и не стремлюсь к удовольствию, безделью и легким путям и не отвращаюсь из-за любви к этим вещам от политического образа жизни <…> Бог дал мне наилучшую судьбу и разум, достойный этой судьбы! Я нуждаюсь в помощи тех, кто вознесен над толпой, я взываю к твоим философам: помогите же мне чем можете, ибо я поставлен в первом ряду и первым встречаю опасность. Но возможно, благо, превосходящее мои приготовления и мое знание о себе, будет дано людям Богом через меня! <…> Ибо я не вижу в себе никакого блага, кроме указанного, не считаю себя обладателем величайших талантов и в самом деле их не имею; я провозглашаю и свидетельствую: ты не должен требовать великих вещей от меня, но вверить все Богу. Ибо таким образом я не понесу ответственности за свои упущения, и если все обернется хорошо, буду скромен и благоразумен, не приписывая деяний других себе, но все – Богу, что и справедливо. За все буду благодарен Ему, чего и тебе желаю».

Можно было бы ожидать, что Юлиан, столь внезапно вознесенный своей счастливой звездой на самую вершину власти и земного всемогущества, будет опьянен и ослеплен сознанием своего счастья и величия. Но нет, он был скорее напуган столь неожиданной милостью к себе Фортуны-Тихи. То, что он думает и пишет ритору Фемистию о переменчивости столь опасной для царей богини ветреной судьбы, может быть при желании истолковано, как смутное, но от того не менее мрачное, грозное предчувствие, предощущение его собственной печальной участи: