Воин-монах на престоле полностью

«<…> уверовав <…> в предзнаменования и испытав на опыте, какую пользу сослужила ему несколько раз в его делах быстрота (не говоря уже о двух других элементах «суворовской триады» – глазомере и натиске! – В. А.), он (Юлиан – В. А.) отдал приказ идти во Фракию. Спешно двинув вперед войска, он прошел ущелье Сукков и пришел со всей своей армией в Филиппополь (ныне – Пловдив в Болгарии – В. А.) <…> Бодро и весело следовали за ним солдаты, так как видели, что к Юлиану сверх ожиданий перешла по праву верховная власть, добывать которую они шли с риском подвергнуться величайшим опасностям. И как молва обычно раздувает неожиданные события, он спешил вперед в приподнятом настроении духа словно на колеснице Триптолема (греческого божественного или полубожественного покровителя земледелия, особо почитаемого в столь любимых просвещенным августом Афинах – В. А.), которую древние сказания снабдили из-за быстроты ее передвижения крылатыми драконами, летающими по воздуху. Грозный на суше на море, не встречая задержки ни в каких стенах (то есть не встречая сопротивления ни в одном из лежавших на его пути сильно укрепленных городов и потому не тратя времени на их осаду – В. А.), он вошел в Гераклею (Ираклию – В. А.) – Перинф на берегу Пропонтиды (современный турецкий Эски-Эрекли на Мраморном море – В. А.). Откуда было рукой подать до Второго Рима.

«О его прибытии тотчас узнали в Константинополе; стар и млад, мужчины и женщины высыпали ему навстречу, словно ожидая видеть человека, сошедшего с неба. 11 декабря почтительно приветствовал его сенат при единодушном ликовании народной толпы, и, окруженный толпой солдат и граждан, он шел как бы в боевом строю. Все взоры были устремлены на него не только с живым любопытством, но и с величайшим восхищением. Казалось каким-то сном, что этот совсем еще молодой, небольшого роста человек (похоже, «малоросликами» были все Константиниды – В. А.), прославленный великими делами, после кровавого истребления царей и племен (алеманнов, франков и «иже с ними» – В. А.), переходил с чрезвычайной быстротой из города в город, получая на каждому шагу новые средства и силы, – без затруднений захватывал все с быстротой пламени (лат. flammae instar) и достиг наконец предоставленного ему волей небес принципата (а если быть точнее – домината – В. А.) без всяких потерь с стороны государства» («Римская история»).

Словно состязаясь между собой в скорости, города Римской «мировой» империи принялись буквально наперегонки направлять в ставку нового августа своих посланцев с поздравлениями, пожеланиями счастья и – главное – щедрыми золотыми «поминками» (как называли подобные подношения у нас на Святой Руси), в первую очередь – венками из чистого золота, подобающими севасту-победителю. Поручая своим ораторам, наряду с передачей Юлиану поздравлений и золота, в почтительнейшей и верноподданнейшей форме излагать свои просьбы, почти все из которых были новым августом (вскоре отменившим весьма обременительный для подданных обычай подношения своему властелину золотых победных венцов) исполнены.

Разбирая дела в сенате, Юлиан получил известие о прибытии из Афин философа-теурга Максима Эфесского. Обрадованный этим известием, Юлиан, не дожидаясь конца заседания, выбежал из сенатской курии навстречу своему любимому учителю, при всех его почтительно приветствовал, поцеловал и сам провел в собрание «отцов, внесенных в списки».