Юлиан постоянно перечитывал «Размышления» императора-стоика, бывшего для него образцом и примером для подражания (хотя сам сын Юлия Констанция в своих привычках – вплоть до ношения нередко рваного плаща, нечесаных волос, неухоженной бороды, часто немытых рук, испачканных чернилами от постоянной писанины – на первый взгляд, склонялся более к кинизму, чем к стоицизму). Подобно императору Марку Аврелию, он спал на жестком ложе и довольствовался в жизни лишь самым необходимым. Он был врагом всякой роскоши, рачительным и экономным хозяйственником, твердо намеренным восстановить в грекоримском мире традиционную древнюю скромность и простоту, раз и навсегда покончив с разорительными для казны проявлениями безмерной расточительности и злоупотреблениями, в которых видел главную причину охватившего империю «потомков Ромула» всеобщего упадка. Начиная при этом с себя. Ведь и нося пурпурную хламиду, которую «нельзя было не носить, будучи императором (как и золотую диадему – В. А.), он носил (порфиру – В. А.) так, будто это одеяние ничем не отличалось от других» (Ливаний). Сразу же после своего утверждения на константинопольском престоле, ученик Максима и Фемистия разогнал алчную, присосавшуюся к императорской «кормушке» свору лизоблюдов и бездельников, переполнявших священный палатий. Его «новая метла» мела не просто по-новому, но так основательно, что вызвала недовольство даже такого ревнителя «морес майорум» – отеческих нравов, как Аммиан Марцеллин. По его мнению, Юлиану не стоило стричь всех под одну гребенку, ибо были ведь среди придворных и порядочные люди. Одним махом выбросив на улицу так много старых дворцовых служителей, новый август резко увеличил число недовольных и ослабил тем самым свою власть (или, говоря по-современному, сузил свою социальную базу). Тем более, что, скорее всего, затеянная им «большая чистка» коснулась придворных и обслуги не только новоримского «священного палатия», но и давшего ему свое название Палатинского дворца императоров Первого, Ветхого, италийского Рима. Однако в данном случае Аммиан, указывая на то, что не все уволенные в одночасье новым августом придворные были отпетыми мошенниками и негодяями, вероятнее всего, не уловил сути придворной реформы Юлиана. Ибо Юлиан стремился в первую очередь не к наказанию отдельных и конкретных лиц, а к ликвидации прежних, заимствованных с Востока и потому по сути чуждых подлинным, исконным грекоримским ценностям, придворных порядков как таковых. В случае же проведения подлинной реформы опасно делать исключения, ибо щадящий одного, вызывает недовольство у других, обвиняющих реформатора в пристрастности и избирательности.
Юлиан свел придворный штат и расходы на него если и не до необходимого минимума, то, во всяком случае, до пределов разумной достаточности. Согласно Аммиану и Зонаре, новый севаст однажды, решив подстричься, послал за цирюльником. Но, при виде явившегося на его зов роскошно одетого щеголя, заявил: «Я посылал за цирюльником, а не за придворным кассиром!». Стремление ввести режим строжайшей экономии побудило августа и к значительному сокращению штата государственных чиновников. В своей канцелярии он решил обходиться услугами всего четырех писцов-секретарей и семнадцати гонцов-курьеров, развозивших его повеления по градам и весям Римской «мировой» империи. Кроме того, Юлиан запретил своим штатным курьерам «подрабатывать» внештатными шпионами и агентами спецслужб (лат. curiosi), вселявшими этой своей «работой по совместительству» страх и трепет в верноподданных бого- и человеколюбивого августа Констанция, державшего всех этих верноподданных «под колпаком» своего «думнадзора» (или, во всяком случае, стремившегося к этому).
«Вскоре после того два имперских агента из числа тех, которые (были – В. А.) отправлены (Юлианом – В. А.) в отставку, дерзко явившись нему обещали сказать, куда скрылся Флоренций, если им будет возвращено их служебное положение. Но он (Юлиан – В. А.) резко отверг их и назвал доносчиками, добавив, что недостойно императора путем бесчестных доносов разыскивать человека, который скрылся из страха смерти и которому из-за возможного прощения, быть может, недолго придется скрываться (знал бы об этом Флоренций! – В. А.)» («Римская история»).
Примечательно, что Юлиан и не подумал «выпытать с пристрастием» у этих двух «курьёзных» агентов всю подноготную[149]о местопребывании скрывшегося от правосудия Флоренция, как-никак объявленного им во всемимперский розыск…
