Воин-монах на престоле полностью

Одновременно с бесчисленными синекурами взошедший на константинопольский престол воинственный философ отменил и пышный азиатский придворный церемониал, столь любезный обуянному непомерной гордыней спесивцу Констанцию, но чуждый гражданскому духу истинных римлян и эллинов. Не в пример своему тщеславному тестю и двоюродному брату, Юлиан мечтал восстановить в своих правах, вернуть республиканские, по сути, формы правления времен Антонинов – «выполнение должностных обязанностей» императором, остававшимся, по сути, простым человеком, частным лицом, простым в обращении даже с простыми людьми. По утверждению Ливания, Юлиан «обращался к каждому: “друг!” А это обращение <…> ко всем, <…> тогда (при Юлиане – В. А.) именно впервые направленное владыкой к подданным, способнее всяких любовных чар к созданию популярности. Не страх, не молчание, не держание рук под плащом, не потупление взора в землю и устремление его скорее на собственную обувь, чем в лицо собеседника, не позы и речи скорее рабов, чем свободных, не это считал он потребным к возвеличению царской власти, но то, дабы никто из обращающихся в нему не больше увлекался этикетом, чем располагал им самим».

Когда подошел день январских календ и имена Мамертина и Невитты были внесены в списки консулов, «император снизошел до того, что при консульском выходе шел пешком вместе с почетными чинами. Одни хвалили этот поступок, другие порицали как унизительную аффектацию. Затем, когда во время цирковых игр, которые давал Мамертин, проксим приемов (придворный чин вроде церемониймейстера – В. А.) ввел, согласно обычаю, рабов, подлежащих освобождению, Юлиан сам произнес обычную формулу предоставления свободы. Когда же ему заметили, что в этот день юрисдикция принадлежит другому лицу, он сам наложил на себя за эту оплошность штраф в десять фунтов золота» («Деяния»).

Легенда о Митре на обложке книги Юлиуса Эволы о «пути просветления» в митраистских мистериях

И снова за спиной августа «демократа»– принялись шушукаться его явные и неявные недоброжелатели, считавшие, что император «слишком заигрался в древнеримскую республику»…

Последователь августа Марка Аврелия вознамерился также возвратить сенату его старинные привилегии. И потому, согласно Мамертину и Зосиму, стал обращаться с новоримским, сиречь константинопольским сенатом, как с древней курией «отцов, внесенных в списки» Первого, Ветхого Рима. Получив, если верить Сократу Схоластику, от этого коллективного органа, традиционно считавшегося источником высшей власти в Римском государстве, требовавшееся, для соблюдения всех формальностей, подтверждение – легитимации – своего восшествия на престол, Юлиан издал эдикт, в котором объявил великой честью для себя принадлежать к столь благородному собранию, предоставив его членам новые налоговые и правовые привилегии (что было зафиксировано впоследствии в «Кодексе Феодосия»). Вместо того, чтобы призывать «отцов-сенаторов» к себе во дворец и сообщать им (сидя на престоле – почтительно стоящим у его подножья и не ждущим приглашения садиться) свою волю (да еще, для пущей важности и вящего величия, не из собственных уст, а через глашатая), Юлиан, если верить Ливанию, отнюдь не почитал за труд самому регулярно являться на заседания сената, распорядившись, чтобы сенаторы даже в его высочайшем присутствии продолжали сидеть, как на своих обычных совещаниях. По этой же причине и вдохновленный теми же «демократическими» идеалами, он отказался от принятого его предшественниками на римском императорском престоле титула «господин» (лат. dominus), называл своих риторов и друзей «товарищами», запросто приглашал их к своему столу и пил за их здоровье. Очевидно, Юлиан придерживался мнения, что государь, умеющий властвовать собой и обладающий выдающимися свойствами, может обойтись без заемной роскоши; что он возвышает сам себя, попирая ногами блеск показного величия; что его подданные поставят ему в высокую заслугу роскошь, которой он предпочитает не обременять себя, поскольку всегда может присвоить ее себе за их счет, и что из всех видов тщеславия гордость философа – наименее постыдный. И в самом деле – такая гордость (сколь мало популярной она бы ни была) хороша, по крайней мере, тем, что стремится к добродетели и направлена на служение общественному благу…