Вряд ли стоит, как это делали и все еще делают некоторые авторы, порицать действия августа Юлиана – человека тонкой душевной организации – как проявления легкомысленного, полудетского тщеславия или эксцентрической сумбурности мышления. Порой он позволял вводить себя в заблуждение и втираться к себе в доверие посредством поддельных рекомендаций или личины философа, надетой лицемерным карьеристом, проходимцем и искателем легкой поживы, но принимал кадровые решения всегда только по трезвом размышлении или же движимый благородными порывами души. Юлиан всегда отвергал поползновения низких льстецов и всеми силами стремился подбирать себе в сотрудники людей, не только слывущих способными и одаренными, но и оправдывающих на деле свою репутацию. При подборе кадров он неизменно отдавал приоритет зрелым и опытным мужам, даже если те позволяли себе вести себя по отношению к нему с чувством собственного превосходства. Чтобы завоевать симпатии и доверие тех, в чьем сотрудничестве Юлиан был заинтересован и в чьей помощи действительно нуждался, он обещал даровать им право свободно высказывать свое мнение, читать ему при случае нотации и наставления и даже делать ему замечания, указывая на его, Юлиана, упущения. Согласно Евнапию, как-то раз личный врач августа Оривасий обратил внимание Юлиана на недопустимость для мудрого правителя внешних проявлений своего гнева в форме резких слов или суровых взглядов. На это Юлиан посоветовал Оривасию обратить внимание на то, понадобится ли тому еще раз дать ему этот замечательный совет.
Однако, к немалому огорчению Юлиана, далеко не все из приглашенных императором-философом к сотрудничеству откликнулись на его приглашение. Некоторые сразу же уклонились под предлогом дурных знамений, препятствующих им последовать призыву августа. Другие, прибывшие ко двору Юлиана, вскоре испросили разрешения удалиться восвояси, ссылаясь на плохое самочувствие или симулировав болезнь. Увы и еще раз увы! Слишком уж давно язычники-интеллектуалы утратили интерес к политической жизни, амбиции же Юлиана были чреваты угрозой опасных конфликтов, от которых «истинным философам» казалось куда лучше и благоразумнее держаться, по возможности, подальше – «как бы чего не вышло»…
Блаженнейший август Констанций II любил основанную его равноапостольным отцом на Босфоре Фракийском столицу так, как брат любит свою родную сестру. Юлиан же, зачатый, рожденный и воспитанный в этой столице, любил ее скорее так, как нежный сын любит свою родную мать. «Он много сделал для благосостояния Константинополя; там он родился и любил этот город как свою родину и почитал его» («Римская история»).
Новый севаст буквально осыпал свой «город-мать» Константинополь (по-гречески Константинополис – топоним не мужского, а женского рода) доказательствами своей непритворной сыновней любви и своего монаршего благоволения. Новый сенат-синклит Второго Рима он уравнял в правах с ветхим сенатом Рима Первого. Август-философ приказал построить в Константинополе новый, защищенный от ветров, вместительный, обширный порт, к которому от города вела длинная галерея в форме полукруга (автор настоящего правдивого повествования вполне сознательно не пишет «в форме подковы», ибо подкова была еще неизвестна позднеантичному миру эпохи Юлиана – как, впрочем, и стремена). Он повелел установить в Новом Риме доставленный с большими расходами морем из Александрии египетский обелиск – символ солнечного луча, посланца Непобедимого Солнца. На новоримском форуме Юлиан при большом стечении народа собственноручно принес жертву Фортуне-Тихе царствующего града и принялся активно возрождать культ этой богини – покровительницы Константинополя, процветавший, судя по сохранившимся изображениям, еще при первом христианском императоре. И, наконец, он основал в притворе императорских палат Второго Рима на Босфоре библиотеку, передав ей свое многотомное (и многосвиточное) книжное собрание. В этом сходятся Гимерий-Имерий, Зосим, Аммиан, Мамертин и Сократ Схоластик. За все благодеяния, оказанные Юлианом своему родному городу, граждане новой столицы – «матери городов римских» – выразили щедрому севасту благодарность устами красноречивого Фемистия, избранного ими своим представителем.
Легенда о Митре на римском барельефе
«А так как императору не легко ежедневно ходить в («родноверческие» –
Проповедник маздаяснийской веры Зарат
